Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 14)

Я решила выйти на веранду. Может, подышать воздухом. Может, случайно встретиться с ним и ненароком спросить…

Я открыла свою дверь. И в тот же самый момент из своей двери вышел он.

Мы замерли друг напротив друга, словно два вора, пойманные на месте преступления. На его лице мелькнуло лёгкое удивление. На моём, наверное, читалась полная растерянность.

Тишина. Только ветер свистел в щелях веранды.

Он первый нарушил её.

– Идёшь исследовать местную гастрономию? Говорят, есть столовка у вокзала. Боюсь представить, что там подают.

Его голос звучал обычно – ровно, с лёгкой, привычной уже иронией. Но в этой ситуации, после всего, что было, это прозвучало как спасательный круг. Он предлагал не романтический ужин, а продолжение нашего странного альянса. Против плохой еды и тоски в холодных домиках.

Я фыркнула, невольно разряжая обстановку.

– Есть хочется, да. Но после вашей каши с вареньем мои требования к еде упали ниже плинтуса.

Он усмехнулся. Коротко, но искренне.

– Тогда я за цензурность меню не ручаюсь. Но если что – у меня с собой энтеросорбент. На всякий случай.

Это была шутка. Сухая, чёрная, но шутка. И она сработала. Я рассмеялась. Напряжение, сковавшее плечи, растаяло.

– Идём, – сказала я, натягивая шапку. – Рискнём. А то помрём тут от голода в двух шагах от столовки, и Лида потом будет всем рассказывать историю про загадочных попутчиков, которые умерли от гордости.

– Не дадим ей такого удовольствия, – согласился он.

Мы сошли с веранды и пошли по темнеющей улице к светящимся вдали окнам вокзальной столовки. Между нами было уже не сто километров неловкости, а всего один шаг. И этот шаг мы делали вместе. Навстречу неизвестному ужину и новому дню, который начнётся завтра, когда я выйду на веранду с блокнотом строить планы, а он будет пить кофе и готов эти планы – к моему ужасу и, возможно, спасению – анализировать.

Стена между домиками оказалась на удивление тонкой. Не картонной, конечно, но из какого-то старого, просушенного временем бруса, который не скрывал, а лишь приглушал звуки. Лёжа на своей скрипучей кровати, я слышала почти всё. Сначала – мерный, деловитый стук поленьев о железную печку: он колол дрова. Потом – шелест бумаги, щелчок зажигалки и долгожданное потрескивание огня. Потом – звук открываемого рюкзака, лёгкий стук ноутбука о стол. Потом – тишина. Он не двигался. Наверное, сидел и смотрел в экран. Или в стену. Или в окно на озеро.

А я лежала и слушала. И чувствовала себя последней идиоткой. Он там, за стеной, действует. Растопил печь, разложил вещи, начал жить в своём временном убежище. А я? Я сидела на кровати в своём ледяном склепе и боялась подойти к чугунной монструозности в углу. Потому что никогда в жизни не топила печку. Потому что мои знания о огне ограничивались инструкцией «нажать кнопку на электроплите». Я была беспомощным городским ребёнком, застрявшим в русской сказке, где чтобы не замёрзнуть, нужно уметь обращаться с топором и спичками.

И от этого бессилия становилось горько и стыдно. Особенно стыдно перед ним. Перед его молчаливой компетентностью. Он уже, наверное, в тепле. А я…

Я сжала кулаки и поднялась с кровати. Нет. Так нельзя. Я не для того сбежала от всей своей прежней жизни, чтобы испугаться железной печки. В конце концов, я же видела, как это делает он. И Люда. Какой тут может быть секрет? Бросить дрова, поджечь.

Я подошла к печке. Она была огромной, холодной и, как мне казалось, враждебной. Я открыла дверцу. Внутри – чёрная, закопчённая пустота. Пахло холодной золой. Я взяла из корзинки несколько полешек. Они были шершавыми, тяжёлыми, пахли смолой. Я запихала их внутрь, как могла. Потом нашла на полке рядом смятый газетный лист – старую районную газету «Перевозский вестник». Скомкала, сунула между поленьев. Достала зажигалку. Чиркнула.

Маленькое пламя коснулось бумаги. Она занялась, стала быстро чернеть, ползти огненным язычком. Я поспешно захлопнула дверцу, как положено. И стала ждать.

Прошла минута. Две. Из трубы пошёл слабый, жидкий дымок. Но внутри – ни треска, ни гула. Я приоткрыла заслонку поддувала, как видела у Люды. Подула в щель, как делал Лео. Из дверцы повалил густой, едкий дым прямо мне в лицо. Я закашлялась, отпрыгнула. Огонь не разгорался. Он задыхался. Поленья были слишком крупные, бумаги было мало, тяга не шла.

Я стояла, вытирая слёзы от дыма, и чувствовала, как по щекам ползут настоящие слезы бессилия и злости. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Я не могу даже печку растопить! Я ничего не могу!

И тут из-за стены раздался звук. Не насмешка. Не вздох. Просто… лёгкий стук. Два раза. Тук-тук. Потом его голос, приглушённый деревянной преградой, но совершенно отчётливый:

– Заслонку на трубе открыли?

Я замерла. Он слышал. Слышал мою возню, кашель, отчаяние. Мне хотелось сквозь землю провалиться.

– Нет… – прошипела я в стену.

– Откройте. Сверху, на крыше, должна быть задвижка. И подуйте в поддувало, но не сильно.

Это была инструкция. Чёткая, техническая, без единой нотки снисхождения. Он не предлагал прийти и помочь. Он давал алгоритм.

Я, красная от стыда и дыма, выскочила на улицу, обошла домик. На трубе действительно была ржавая железная заслонка на шарнире. Я дёрнула за железную ручку – она поддалась со скрипом. Вернулась внутрь. Подула аккуратно в поддувало. И…

И о чудо. В печи что-то крякнуло, охнуло, и пламя – настоящее, оранжевое, жадное – вырвалось из-под поленьев и с хрустом принялось их пожирать. Тепло ударило в лицо волной. Я отпрыгнула, но это была волна жизни, победы. Я сделала это! Нет, мы сделали это. Он подсказал.

– Получилось? – спросил голос из-за стены.

– Да, – выдохнула я, опускаясь на табуретку перед огнём. – Спасибо.

– Не за что.

И снова тишина. Но теперь она была другой. Не разделяющей, а… соединяющей. Через эту тонкую стену шёл не только звук, но и тепло от его печи, и, кажется, даже запах его кофе. И моё тепло теперь шло к нему. Мы были двумя ячейками в одном улье. И это осознание было странным, новым и… не таким уж плохим.

Тепло от печки медленно, но верно выгоняло сырой холод из моего домика. Воздух стал суше, мягче. Я сняла куртку, разложила свои нехитрые пожитки на столе, поставила фикус на подоконник, где ему было светло. Город за окном окончательно погрузился в зимние сумерки. На озере зажглись редкие фонари, отбрасывая длинные, дрожащие жёлтые дорожки на лёд. Было тихо. Невероятно тихо после вечного гула мегаполиса. Тишина давила на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение.

И эту тишину нарушил стук в дверь. Негромкий, но чёткий. Тук-тук-тук.

Я вздрогнула. Кто? Лида? Люда? Нет, у них не было причин стучать так вежливо.

– Войдите? – неуверенно сказала я.

Дверь приоткрылась, и в проёме возник силуэт Лео. Он не заходил, стоял на пороге. В руках у него были две жестяные миски, из которых валил пар.

– Поужинать не желаете? – спросил он. – Столовая «Рассвет» оказалась на удивление съедобной. Принёс на пробу.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Этот человек, который всего сутки назад был для меня раздражающим незнакомцем, который говорил мало и всегда по делу, теперь стоял у моего порога с двумя мисками супа, как какой-нибудь сосед по коммуналке. Абсурд достигал космических масштабов.

– Я… – начала я.

– Если не хотите, я не настаиваю, – он сделал движение, чтобы отступить. – Просто подумал, что есть в одиночку скучно. И вам, наверное, тоже.

В его тоне не было ни намёка на жалость, ни попытки навязаться. Была простая, практическая логика: два одиноких человека, две порции еды, общий стол на веранде. Экономия времени и социального дискомфорта.

И я, к своему удивлению, с этой логикой согласилась. Потому что есть в одиночку в этой холодной комнате под завывание ветра в печной трубе было бы действительно слишком уныло.

– Давайте, – сказала я. – Только… где?

– На веранде. Там стол есть.

Я накинула куртку и вышла за ним. Он уже поставил миски на общий деревянный стол между домиками, достал из кармана две алюминиевые ложки (откуда он только их берёт?) и сел на один из стульев. Я села напротив.

В мисках был суп. Простой, мутноватый, с плавающими кружочками моркови, луком и кусками картошки. Пахло лавровым листом и дешёвым жиром. Это была та самая «гастрономия», которой он пугал. Но сейчас, после дня, полного стресса, холода и неопределённости, этот суп пахёл раем.

Мы ели молча первые несколько минут. Суп был горячим, солёным, на удивление сытным. Я ела, не отрываясь, и только потом заметила, что он ест так же быстро и сосредоточенно, как и я. Без церемоний. Просто утолял голод.

– Нормально, – произнёс он наконец, отодвигая пустую миску. – Для вокзальной столовки – даже хорошо.

– Да, – согласилась я, вытирая ложку куском хлеба, который он тоже почему-то принёс. – На удивление. А что было ещё?

– Котлеты с макаронами. Но я не рискнул.

– Правильно. Супа хватит.

Мы снова замолчали. Но это не было неловкое молчание из автобуса. Оно было… насыщенным. Общим опытом. Мы вместе пережили метель, ночь в избушке, ремонт на проволоке, дорогу сюда. Мы делили варенье, жилет, тепло печей и теперь – этот простой ужин. Мы накопили общую историю, пусть и крошечную, длиной в сутки. И это меняло всё.

Он смотрел на озеро, на тёмную гладь льда, на огоньки на том берегу. Его лицо в свете, падавшем из окон домиков, казалось спокойным. Не закрытым, а просто… спокойным.