Марина Алиева – Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга 2 (страница 42)

Все посмеялись этому, как шутке. Но призадумались. А потом, учитывая характер Шарля, который чуть что – кидался искать виноватых среди тех, кто за что-то отвечал, единогласно выбрали председателем Генеральных штатов мадам Иоланду.

И всё! И герцогиня мгновенно «лопнула», не успевая следить за всем сразу, как это было раньше! А остальное – дело техники, которой Ла Тремуй владел в совершенстве!

Сначала несколько настойчивых намеков дофину о том, как бессовестно обворовывал казну де Жиак. Затем, пока эта информация еще переваривалась, несколько слов Ришемону, после чего де Жиак вдруг бесследно исчез. И исчез очень удачно – как раз накануне созревшего у дофина решения начать следствие по его делам. А дальше…

Ах, какой лицедей пропал в Ла Тремуе! Родись он в нищете, он бы и тогда сумел стать заметной личностью, выступая на подмостках какого-нибудь балагана. Только жаль, что никто не видел метаморфоз, происходящих с ним в те дни!

При дворе это был тихий, но очень заботливый придворный, всегда готовый оказать услугу всего лишь в обмен на дружбу. Он с застенчивым негодованием выслушивал предположения, куда мог сбежать проворовавшийся де Жиак и соглашался с каждым. Всегда был рядом в тот момент, когда Шарлю требовалось отдохнуть, отвлечься и поиграть в карты или в шахматы. И всегда готов был дать очень удобный, не обременяющий ничем совет, от которого и толку-то особого не было, зато читалась забота и самое искреннее участие!

Однако за пределами дворца, в небольшом замке, куда они вместе с Ришемоном упрятали похищенного де Жиака, Ла Тремуй становился совсем иным. Тут он был жесткий и властный царедворец, требующий признания и покаяния! Присутствие мессира Артюра придавало вдохновения, и, ей Богу, ни родня Жана Бургундского, ни его ближайшие соратники не могли тягаться с господином Ла Тремуем ни в гневе, ни в желании воздать по заслугам!

Бедный, бедный де Жиак! Он так тогда испугался, что от прежнего раздутого достоинства не осталось и следа!

Поначалу слез и хныканья хватало. Бывший министр чего только ни сулил своим тюремщикам! Но потом выдохся и покорно сидел в пропахшем крысами подвале, где, кажется, прекрасно всё осмыслил. Он безропотно подписал подсунутое Ла Тремуем и помеченное задним числом прошение об отправке своей неверной супруги в монастырь и не слишком возражал против обвинений в убийстве герцога Бургундского. Правда, разодранная одежда и синяки на теле де Жиака подсказывали, что тюремщик, приставленный к нему Ришемоном, был не слишком деликатен, и, возможно, именно он стал самым веским убедительным доводом для такого послушания. Но, Господи, это уже такие мелочи! Главное Ла Тремуй получил и теперь с легким сердцем мог предоставить мессиру Артюру сдержать слово, данное супруге.

Что тот и сделал. Сначала отрубил де Жиаку правую руку, потом зашил в мешок и сбросил с моста.

Вот теперь совсем другой – величественный, как рыцарь из баллады – предстал Ла Тремуй перед мадам Катрин. С одной стороны – спаситель, но с другой – настоящий покупатель, присматривающийся к ней словно к товару. Красота вожделенной женщины уже не ослепляла как прежде, но, слава Богу, и не разочаровала. Поэтому Ла Тремуй решил обойтись без лишних слов.

– Желаете ли вы жить со мной при дворе, мадам, или вашей благодарности на целую жизнь не хватит? – спросил он, протягивая Катрин состряпанное им же «прошение» де Жиака об её изгнании. – Я, конечно, рад был оказать вам эту услугу и избавить от неизбежной беды, но теперь уже думаю – а услуга ли это была? Боюсь, сейчас, без поддержки влиятельного любовника и без той защиты, которую давал вам сам факт замужества, в мире, занятом одной только войной, выжить даже со всем вашим богатством будет нелегко… Моя жена скончалась, как вам известно. Я свободен… Желая быть последовательным, готов предложить руку и сердце, и даже положение при дворе. Так что слово за вами, мадам. Вам достаточно всего лишь кивнуть.

И Катрин, не отрывая глаз от бумаги, только тихо и зло рассмеялась.

– Разумеется – да, мессир. При вашей ловкости у меня просто нет другого выбора.

Следствие по делу де Жиака все же провели. Сначала по поводу хищений, которые оказались не такими уж и вопиющими, а затем и по поводу его убийства. Однако сомнения, неизбежно возникшие в первом случае, наложили отпечаток на расследование второго.

Шарль не так сильно негодовал по поводу смерти своего министра, как следовало ожидать. Но отношение к господину де Ришемону заметно переменил. Грубость и высокомерие мессира Артюра при расследовании убийства мало кому понравилось, а более всего разозлило открытое напоминание об убийстве при Монтеро, которое дофин не желал вспоминать ни под каким видом. Ришемон же упрямо именно этим объяснял свою расправу.

– Я получил доказательства тому, что де Жиак был главным подстрекателем и первым нанес удар герцогу Бургундскому, – твердил он, не называя однако имени того, кто эти доказательства предоставил. – Разве его величество не может подтвердить мои слова? Уж кому и знать, как не ему…

Лицо Шарля при этих словах пошло красными пятнами. В глазах плеснула открытая ненависть…

Но тут со своего места поднялся Ла Тремуй, присутствующий на заседаниях в качестве свидетеля. Честно, с откровенностью почти наивной, он признался, что во всем помогал его светлости Ришемону, надеясь очистить имя своего короля от обвинений, которые целиком должны были лечь на голову ревнивого де Жиака. Однако никак не ожидал, что герцог пойдет на такие крайние меры, как убийство!

– Я бы, конечно… если бы знал или хотя бы догадался о том, что произойдет… я бы попытался остановить и предотвратить! Но предвидеть будущее не в моей власти, господа, а герцог ничем не выдавал своих намерений…

И, глядя прямо в глаза изумленному Ришемону, Ла Тремуй решительно отмежевался от недавнего союзника и обвинил его в излишней жестокости.

– Ах ты, лицемерный ублюдок! – прошипел мессир Артюр.

Но тут, вдохновлённые ненавистью в глазах короля, на него накинулись с обвинениями все кому не лень.

Герцога при дворе не очень любили за излишнюю прямоту и высокомерие, поэтому припомнили каждый промах и даже последнее поражение под Сен-Жак-де-Бевроне в марте двадцать шестого, из-за которого герцог и сам страшно переживал.

Разумеется, Ришемон хлопнул дверью и уехал. И, разумеется, нажаловался брату, который в очередной раз мучился сомнениями – с теми ли заключил союз? Судя по всему, уехавший в Лондон герцог Бэдфордский уладил все дела и разногласия и даже получил от Парламента деньги на дальнейшее ведение войны! Так что теперь вернется злой да еще со свежими силами, а у дофина дела идут всё хуже и хуже…

И тут такой скандал!

Герцог Бретонский мгновенно разорвал все отношения с Францией, чем привел в замешательство мадам Иоланду и без того еле успевавшую решать насущные вопросы, которые копились без конца. Пришлось ей снова писать, ездить, уговаривать и даже угрожать, добиваясь, чтобы герцог хотя бы не оказывал никакой военной помощи англичанам!

Но это были уже проблемы мадам Иоланды, а они Ла Тремуя нисколько не волновали. Смущенно и – право слово – робко как юнец он сообщил королю, что во искупление вины перед вдовой де Жиака готов жениться на ней и просит дозволения на это у его величества. Шарль в ответ громко расхохотался, а потом дружески хлопнул Ла Тремуя по плечу.

– Как вы, однако, ловки, мессир! Что ж – извольте, женитесь… Да привезите жену ко двору: говорят она не только богата, но и редкая красавица.

– Обязательно, ваше величество.

– И будьте готовы заменить де Жиака во всем, не только в удовольствиях. Я оценил, как вы умеете быть полезны, когда это нужно, и отныне вы – мой министр, Ла Тремуй. Поздравляю. Надеюсь, будете честнее вашего предшественника.

– О да, ваше величество! Разумеется, буду…

ОРЛЕАН

(февраль 1429 года)

Яркий зимний пейзаж, открывавшийся с башни, мог бы порадовать в мирное время. Но сейчас он выглядел скорее угрожающе, чем просто безрадостно. Белые ковры выпавшего снега выталкивали на всеобщее обозрение любого путника, всадника или телегу. И если раньше окольными путями – в обход дороги на Питивье – в город ещё проникали небольшие обозы с продовольствием, то теперь о них следовало забыть.

Жан Бастард тяжело вздохнул. Еще в январе ему обещали подкрепление, а уже февраль, и уже десятое! И никого… Почти никого, если не считать Ла Ира с отрядом в сто восемьдесят солдат! Черт бы побрал этого, сам не знаю – кого… То ли короля, то ли ещё дофина, со всеми его министрами! Осторожничают, рассчитывают… А ведь Ла Ир ещё в ноябре представил им доклад о тяжелом положении города. Обещали, что решат вопрос в кратчайшие сроки, но затянули так, что Ла Ир плюнул и вернулся с теми, кого набрал в своем Вандоме!

Но этого так мало!

Шарль хотя бы раз взял и поучаствовал в сражении! Может узнал бы тогда, каково даются победы, а пуще того – поражения! И не укорял бы без конца в недостаточной ему преданности! Но – нет. Анжуйская «матушка» бережет зятя, как зеницу ока, заверяя, что всё будет хорошо. А чего тут хорошего?

В октябре уверенные в успехе англичане стояли почти под стенами города, и можно было обстреливать их из пушек, нанося хоть какой-то урон. Но один случайный выстрел смертельно ранил графа Солсбери, и на смену ему Бэдфорд прислал Саффолка, который первым делом отвел войска подальше, оставив только небольшой гарнизон в Ле-Турели. А в декабре сменился и он, потому что с подкреплением подоспел – чёрт его раздери – Толбот. Этот снова подвел войска под стены, наскоро настроил новых бастид, которые соединил траншеями, а сам обосновался в западной – в Сен-Лоране, откуда удобнее всего было руководить и своими, и бургундскими отрядами. И северо-западное направление оказалось перекрытым наглухо!