Марина Алексеева – Селенейр и другие хроники (страница 2)

А к озеру больше никто не ходил. По крайней мере, мне это не известно.

А домовые! Они везде! О, они умеют прятаться. Но я постоянно их слышу уже много веков. То половица скрипнет в пустой комнате. То заслонка в камине ёкнет. То свеча качнётся и погаснет без ветра. Так то они всегда следили за порядком. Если мир в замке, то они спали спокойно. Если ссора намечалась – гремели посудой. А еще, если забывали им положить в блюдца хлеб с молоком, так начинали безобразничать: прятать очки и носки, переставлять стулья и скрипеть, скрипеть, скрипеть...

Сейчас сторож их исправно кормит. А вот раньше...

Я перевел взгляд на ребят. Гарри смотрел в меня и слушал, открыв рот, а Артем стоял поодаль бледный, сжав челюсти. Мне их стало жалко. Но что я мог сделать? Я выполнял просьбу Гарри и не мог остановиться. Я понимал, что меня понесло не туда.

Вдруг, я осёкся. Годы поплыли сквозь меня в будущее. Это мой недуг. Мое проклятие. В отражении – не лорд Барнабас. Не старые слуги. В отражении – сам Гарри. В будущем. Седая борода, морщины, усталые глаза. Он стоит на том же самом месте, что и сейчас, только все вокруг обветшало еще больше.

— Нет, — прошептал он еле слышно и отшатнулся. — Нет, только не это.

— Что ты видишь? — испуганно спросил Артём, выглядывая из-за моей рамы. — Гарри, что ты там видишь?!

Внезапно из-за двери раздался звук. Скрип половицы. Смех. Жуткий, сухой смех.

— Гостя приняли, — сказал кто-то невидимый шелестящим голосом. — Уважили. А то забыл нас, наследничек. А мы здесь. Мы всегда здесь.

Гарри побледнел и мелко дрожал всем телом. В зале повис запах сырости, старого мыла и березового веника.

Моя амальгама завибрировала. Из глубинных слоев поднялась мысль. Она была простой до банальности и я шепнул Гарри:

— Возобнови договор лорда Барнабуса. Он должен быть в библиотеке. Подпиши его. Если ты не признаешь их власть, замок рухнет. Они удерживают стены и порядок. Они его душа. Без души камни – просто пыль.

Гарри медленно повернулся к дверям библиотеки и сделал шаг.

Артем перекрестился и последовал за другом.

Я молчал. В зале было тихо. Только камин потрескивал углями.

Что это? Прошлое? Будущее? Я забыл.

В конце концов, я очень старое зеркало. Время во мне давно перестало течь прямолинейно.

Я очнулся от наваждения. Опять пригрезилось.Уже и проморгался, а он все машет и машет топором передо мной. Ну Йиван Дундук-Народный, что с него возьмёшь?! Терпел я тогда долго: сорок дней и четыре ночи, пока не скопытился он с голодухи и не рухнул замертво счастливый и довольный собой.

Ну да ладно, давно это было.Сколько же я дремал? И где Гарри и Артём? Неужели настолько испугались, что решили сбежать, не попрощавшись и не накрыв меня синей тканью? Эх, молодежь…Ан, нет… Шаги со стороны дальней башни… А пошли ведь в библиотеку.

— Гарри, не будешь жалеть, что договор с нечистью подписал? — спросил Артём. В его голосе всё ещё была лёгкая дрожь.

— Нет, Артём. Теперь, после вступления в наследство, мне предстоит всё здесь в порядок приводить. А как это сделать без их помощи? — Голос Гарри был спокойным и уверенным.

Мне понравилось, что он послушался моего совета и пролонгировал договор. Глядишь, опять жизнь потечёт в замке, как и прежде. Наскучило общаться только с призраками и сущностями.Молодые люди приблизились ко мне вплотную. Я чувствовал, как ровно билось сердце Гарри. Это хорошо.

— Зеркало Прорицатель, расскажи о ржавых рыцарских доспехах, что в дальней башне, — обратился он ко мне с нескрываемым любопытством.

Я улыбнулся внутренними слоями старой амальгамы.Какой он наивный. Хочет увидеть рыцарские подвиги? Бои и победы? Ну что ж… Только до того, как стать отшельником и запереть себя в дальней башне, рыцарь сэр Родерик исправно стерёг замок. Подвигов особых не совершал. Скучал и грезил об услышанном раритете – клинке из страны Восходящего солнца.

Во мне поплыли слои времени, и на бугристой поверхности всплыли очертания испанского порта...Смотрите. Смотри же и ты, наследник.То, что я покажу вам сейчас, не для слабых.Вот он, сэр Родерик. Молодой, горячий, с рыжими усами стоит в порту Сантандер, сжимая кошель с золотом.Он знал, что желанный им клинок в Японии. На островах, где куют сталь, несравнимую с дамасской, где меч — не оружие, а душа воина.И сэр Родерик, как последний дурак, нанялся матросом на торговый корабль, идущий в Китай. А оттуда — на шхуне поменьше, с контрабандистами шелком, — до японских берегов.

Три месяца штормов. Три месяца солонины и дождевой воды. Три месяца, за которые он перестал быть рыцарем и стал просто человеком.Он доплыл.Видите его на японском берегу? Если вы хоть раз побывали в чужой стране, то знаете, что это там, где воздух пахнет иначе, где камни имеют другую форму, где само солнце стоит на небе не под тем углом.

Сэр Родерик был сломлен тяжелой дорогой. Сбит с толку новизной чужой страны. Он нанял толмача. Это был маленький тощий человечек с бегающими глазами, который за пять монет согласился водить его по храмам. А когда узнал об истинной цели чужеземца, поспешно закивал:

— Есть. Есть старый клинок. В храме на горе. Но, господин… туда чужим ходить не велено.

Родерик дал ещё пять монет. Толмач печально вздохнул и нехотя повёл.Храм был старым. Старше этого замка. Старше меня. Дерево почернело от времени, каменные статуи по бокам от входа обросли мхом. У входа висела верёвка с колокольчиком и стояла деревянная бадья с ковшом.Родерик, не зная обычаев, с досадой пнул бадью ногой и устремился в храм. Колокольчик он не тронул, но это оказалось роковой ошибкой.

— Надо было позвонить, — запоздало прошептал толмач. — И руки омыть. А вы…

— Я христианин, — отрезал Родерик и шагнул внутрь.

Не знал он, что сущности уже ждали его. Нет, они не напали сразу. Это не в их природе. Сначала они просто наблюдали — из углов, с потолка, из-за алтаря. Они наблюдали, как шумный и неуважительный иностранец, не сняв обувь, ходил по храму, тыкал пальцем в статуи, громко смеялся над тем, что толмач называл ками — духами, живущими во всём.Но потом они активировались.

Первыми явились старые цукумогами.Вы знаете, что такое цукумогами? О, это вещь, которая прожила сто лет и обрела душу. В храме их было много. Старый зонт, покрытый пятнами, вдруг открылся сам собой и из-под него выглянул длинный язык. Разбитая лампа загорелась синим огнём. Свиток с древним письмом зашелестел и выполз из алтаря, как змея.

— Не уважаешь нас, — шипели они хором, медленно приближаясь.

Родерик попятился. И тогда пришёл цутигумо.Он медленно и зловеще спустился с потолочной балки, растопырив свои восемь мохнатых гигантских ног. Его тело было размером с телёнка. На чёрном брюхе – багровый узор, напоминающий человеческое лицо. Две передние лапы оканчивались кистями с длинными, неестественно подвижными пальцами. Пасть улыбалась. Именно улыбалась, потому что цутигумо умеют улыбаться так, что у жертвы отнимаются ноги.

— Ара-ара, — прошептал паук угрожающе. — Гость без приветствия. Гость без омовения. Гость без колокольчика.

Родерик замер. Он бы сражался, будь в доспехах и с мечом, но голыми руками говорящего паука не победить. Беспомощно огляделся. Цукумогаги: старый зонт, разбитая лампа, свиток окружили рыцаря, напевая. Язык Родерик не понимал, но от пения кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.Толмач рухнул на колени:

— Не убивайте, он не знал. Он издалека. Он дурак.

Цутигумо наклонил голову набок и прошипел: — Дураков не убиваем. Мы их учим.

Так сэр Родерик стал учеником.Сорок дней он учил обычаи далекой страны. Сорок ночей цукумогами приходили к нему во сне. И каждую ночь он просыпался с криком, потому что во сне старый зонт лизал ему лицо длинным шершавым языком, а разбитая лампа светила прямо в глаза.

Кицунэ пришла на двадцатую ночь. Родерик увидел женщину — тонкую, бледную, в белом кимоно с длинными рукавами. В ней не было ничего страшного и опасного. Наоборот, она пахла свежестью и цветами сакуры. Но, когда она улыбнулась, рыцарю хотелось заплакать.

— Ты боишься, — утвердительно сказала она.

— Да, — подтвердил Родерик шепотом.

— Это правильно. Страх — преклонение перед неизвестным. Он открывает многие двери. Запомни это, — говорила она, надевая на его шею амулет из бобов.

И Родерик запомнил. А еще он запомнил её рассказы. О своём народе. О том, как она прожила триста лет, сменив семнадцать обличий. О том, как помнит падение дома Тайра. Когда она говорила, цукумогами затихали, а цутигумо уползал в тень. На тридцать пятую ночь он спросил:

— Зачем ты приходишь ко мне?

Кицунэ наклонила голову и пристально посмотрела в глаза:

— Я стара. Я видела много мужчин, которые умирали глупо. Ты — первый, кто захотел учиться ради жизни. Это достойно уважения.

Она улыбнулась. И опять Родерику стало не по себе. Не знал он, что раз в сто лет кицунэ могла полюбить навсегда. Когда по истечении сорока дней и ночей сущности решили, что чужестранцу пришло время уходить, они принесли маленькую копию волшебного клинка, а цутигумо помахал могучей лапой и сказал:

— Мы научили тебя, гость, и теперь ты почти свой. Возвращайся.

Кицунэ сказала кратко:

— Я провожу тебя.

— Это далеко, — ответил Родерик. — Через моря и океаны.