Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 92)

В 1977 году «Вопросы литературы» собрались отмечать свой юбилей в Литературном музее. Редколлегия заранее попросила меня выступить (это было логично: первые более или менее серьезные работы я напечатала в «Новом мире» совместно с А. П. Чудаковым и в «Вопросах литературы»). Так как дома у нас был комплект журнала за все годы, я решила просмотреть все номера за последнее десятилетие, чтобы увидеть реальную картину. Она оказалась неожиданной. Был очевиден упадок первого раздела, где речь шла о современном литературном процессе. И очевидна сохранность качества последующих разделов, где освещались разные области гуманитарного знания.

В этом, собственно, и была суть процессов, шедших в послеутопическом советском обществе, — отвоеванные островки оставались за нами.

Режим сосредоточился на том, на что его приспешникам хватало квалификации.

В 1972 году с огромным скрипом проходила в печать публикация писем Ахматовой к Брюсову, подготовленная Г. Г. Суперфином и Р. Д. Тименчиком. Издательский редактор (я была рабочим редактором, готовя текст 33-го выпуска «Записок Отдела рукописей» для сдачи в издательство) был неприятно поражен количеством (именно количеством; смысл ее не волновал) упоминаний имени Гумилева (хотя письма были 1910–1912 годов, когда расстрел Гумилева большевиками мог разве что присниться в горячечном бреду). Можно было подумать, что каждое повторение злосчастного имени понижает боеспособность страны. В скрупулезных обсуждениях с авторами мы решали, какими упоминаниями можно пожертвовать; так появилось домашнее «в письме Ахматовой к мужу» и несуразные отточия в цитатах[727].

Через несколько лет все повторилось при работе с редакторами «Науки» (1973–1977 годы) над комментариями в том самом издании Тынянова. Редактор говорила, что в моем комментарии (к 18 статьям!) «семь раз упоминается Мандельштам». — «А сколько же, по-вашему, надо?» — «Ну, два раза…» До двух, конечно, довести не удалось. Но я бойко поставила в одном случае: «автор „Разговора о Данте“» (хотя речь шла о начале 20-х), говоря себе: «Пусть коллеги думают, что я рехнулась и выражаюсь только витиевато…» А заместитель главного редактора издательства, экономист по образованию, Алтухов, довольно скромно державшийся, встречал Е. А. Тоддеса (мы, трое комментаторов, поочередно ходили в издательство за новыми указаниями как на работу) застенчивым вопросом: «А этого товарища убрали?» — «Какого товарища?..» — «Ну, этого… Ходасевича. Очень нелояльный товарищ…»

Как раз в эти годы по каким-то таинственным причинам были признаны нелояльными и полностью неупоминаемыми два «товарища» — В. Ф. Ходасевич и Д. С. Мережковский. Главное — не разрешали давать в ежегодно печатающихся «Новых поступлениях в Отдел рукописей…» даже информацию о принятых в состав фонда дореволюционных их рукописях.

Потому не могло быть и речи, чтобы давать к тому Тынянова именной указатель: мы, трое комментаторов, рано и дружно поняли, что никак не будем облегчать редакторам задачу — пусть пересчитывают пальчиком. И действительно — это дало нам бесценную возможность снимать неугодное имя на одной странице и вставлять с необходимой информацией на другой — авось не заметят.

Но сколько же коллег — да-да, не физиков, не математиков, а гуманитариев, — упрекали нас в последующие годы: «У вашей книги один существенный недостаток — как же вы при таком обилии имен не снабдили ее именным указателем?..» Первое время мы отвечали. Объясняли, отшучивались. Потом оставили и объяснения, и шутки. Зато стало ясно, какой разный у нас у всех издательский опыт.

Одни имена нельзя было упоминать много раз, другие — ни разу.

Наиболее суровые требования оказались у издательства «Просвещение», издававшего книги для школы. Моя «Рукопись и книга» (с подзаголовком «Книга для учителя») редактировалась там лет пять-шесть — с 1980-го по 1986 год. Все это время мы с редактором книги А. В. Ведрашко и заведующим редакцией Г. Н. Усковым занимались перетягиванием каната. Они объявили мне (дословно):

— Имена Мандельштама, Пастернака и Булгакова в книгах нашего издательства никогда не упоминались и упоминаться не будут.

(Любопытно, что Ахматова к тому времени право на упоминание неизвестным мне образом заработала.)

Сначала я пробовала увещевать:

— Геннадий Николаевич, вы выпускник нашего с вами филфака! В свое время я, московская медалистка, влюбленная в литературу, пришла на филфак, не зная имени Мандельштама. Мы с вами не можем позволить, чтобы это происходило с сегодняшними школьниками.

Не действовало. Тогда я заверила обоих редакторов, что моя книга совершенно точно выйдет в их издательстве как раз со всеми этими именами. Вопрос лишь в том, как долго мы будем трепать друг другу нервы. «Моя нервная система рассчитана ровно на сто лет. Подумайте о своей»[728].

Позже я узнала, что в это время Ускова как раз песочили на партсобрании издательства. Выступавшие говорили, что у него в редакции готовятся к печати рукописи, в которых цитируется роман «Мастер и Маргарита», находящийся, как всем известно, в спецхране. Таков был уровень просвещения. По сути-то дела выступавшие на собрании были правы — говоря словами самого романа, «ему там самое место». О том, собственно, и ведем мы здесь речь, что у режима в эпоху после утопии не было четкой схемы действий — многочисленными личными усилиями многих людей контуры этой схемы были сбиты. И можно было многое просунуть в образовавшиеся разрывы и расщелины.

Ситуацию тех лет я оценивала словами: «Цензура недогружена». Здесь не было ни преувеличения, ни желания щеголять парадоксами.

В 1979 году в том же издательстве «Наука», та же редактор Е. И. Володина, которая редактировала за семь лет до этого мою книжку об Олеше, категорически потребовала, чтоб уже из верстки я убрала имя Б. К. Зайцева, причем у меня шла речь о ранних текстах Зощенко, относящихся к Зайцеву дореволюционному!

«В чем дело?» — «Он очень плохо высказался о Советском Союзе…» — «Он умер в начале 1972 года!» — «Ну и что?.. Высказался… Снимайте — это указание непосредственно из Главлита, они все равно не пропустят…»[729] Лишь два года спустя, когда я летом 1981 года получила в подарок от еще не знакомого мне Рене Герра только что вышедший в Париже «Русский альманах», мне стало ясно, в чем было дело. Оказывается, Б. Зайцев дал Р. Герра интервью для французского телевидения еще в 1970 году. И к 1979-му, через семь лет после смерти писателя, слух о его плохом поведении дополз до наших властей. А в «Русском альманахе» это интервью теперь, в 1981 году, было напечатано на языке оригинала, и можно было догадываться, что именно так затронуло нашу чувствительную власть. Возможно, эти слова: «Вначале все нам представлялось по-иному. Думали, что приходит свободная демократическая республика, с Парламентом, все как на Западе. Разочарование было полное. Террор, расстрелы, деспотизм… Убийство Императора и всей его семьи, детей и близких, воспринималось ужасно» (с. 466). Так или иначе, его имя стало посмертно изыматься из печати, как имена Бухарина, Рыкова и других «врагов народа» после их расстрела.

Так же ни в коем случае нельзя было упоминать имена уехавших. В каждой книге редакторы ползали в 70-е годы по именному указателю, стараясь не пропустить очередного «отъезжанта» — писателя, ученого, артиста и т. д. По-видимому, специальная служба «спускала» в издательства эти имена.

В издательстве «Художественная литература» работала редактором наша с А. П. Чудаковым однокурсница Т. Б. Сумарокова, умный, порядочный человек. В 1977 или 1978 году она пропустила, не заметив, в печать имя кого-то уехавшего. Заведующая редакцией ее затравила. На одном из собраний начальницей было сказано: «Вы до смерти не смоете с себя этого черного пятна!» У Тани и без того были сложные личные обстоятельства; травля на службе довершила дело; она пришла домой и выбросилась из окна.

Наиболее расторопные издательства принимали превентивные меры. Когда я выпускала в «Науке» свою книгу «Поэтика Михаила Зощенко», я хотела посвятить ее А. П. Чудакову (сотруднику, кстати сказать, академического института) и совершенно неожиданно для себя столкнулась с тем, что это оказалось невозможным. Я осветила эту ситуацию в «Постскриптуме» к переизданию книги[730].

Кроме имен власть была внимательна и к отдельным словам. Это внимание делилось на два «отсека»: одни слова употреблять в печати было нельзя (и для нас иногда было важно их протащить), другие следовало употреблять обязательно — наша задача была в том, чтобы как-то этого избежать (помимо официозного императива, в 60-е годы было принято с лучшими целями полемизировать с ретроградами при помощи ленинских цитат; мы с А. П. Чудаковым считали невозможным в каких бы то ни было целях ссылаться в печати на Ленина — не желали разлагать сознание читателей).

В «Поэтике Михаила Зощенко» мне удалось, например, протащить, запрятав в глубь абзаца, слово «новоречь» (так было в самиздатском переводе Оруэлла вместо распространившегося позднее «новояз»).

Под конец вернусь еще раз к своей кандидатской диссертации. Кроме имени генсека, я не хотела употреблять в диссертации о советском литературном процессе 30-х годов слов «социалистический реализм», поскольку не имела возможности подвергнуть его свободному обсуждению. Председатель Ученого совета, бессменный завкафедрой советской литературы филфака МГУ (с 1952 по 1983 год — до дня смерти) А. И. Метченко взял читать рукопись моего автореферата, чтобы подписать в печать. На другой день, с трудом сдерживаясь, он сказал: «У вас там нет слов „социалистический реализм“!..» Я заблеяла, что это, мол, подразумевается, весь текст этим пронизан… На что он дословно сказал следующее: