Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 72)

Раздел второй

Народный поэт о воюющем народе

1. Война как открывшийся путь к реальности в литературе. «Василий Теркин»

Сегодня далеко не все могут почувствовать то восприятие многими соотечественниками начавшейся 22 июня 1941 года страшной войны, которое с большой точностью описывается в романе старшего современника Твардовского Б. Пастернака от лица одного из персонажей:

«По отношению ко всей предшествующей жизни тридцатых годов, даже на воле, даже в благополучии университетской деятельности, книг, денег, удобств, война явилась очистительною бурею, струей свежего воздуха, веянием избавления.

Я думаю, коллективизация была ложной, неудавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности. Отсюда беспримерная жестокость ежовщины, обнародование не рассчитанной на применение конституции, введение выборов, не основанных на выборном начале.

И когда возгорелась война, ее реальные ужасы, реальная опасность, угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы.

Люди, все решительно, в тылу и на фронте, вздохнули свободнее, всею грудью, и упоенно, с чувством истинного счастья бросились в горнило грозной борьбы, смертельной и опасной» («Доктор Живаго»).

Именно это свободное дыхание человека пронизывает поэму «Василий Теркин».

От вымученной предвоенной литературы, работавшей по готовым лекалам и давно удалившейся от живой современности, поэт повернул к реальной трагедии войны вообще и к трагическому пафосу войны отечественной.

В его поэме люди действуют наконец-то по своей воле. Они делают именно то, в необходимости чего они всем существом своим уверены.

В 1937 году прочное здание высшего промысла, воплощенного для Твардовского, как и для многих, в идее социализма и в руководстве партии, как мы видели из высокосодержательных дневниковых записей А. Бека, пошатнулось. (Оно начнет рушиться для него в военные годы, вызвав к жизни поэму «Теркин на том свете», и рухнет, хотя и сохранив остов, в послевоенные.) Положение же самого Твардовского укрепилось.

«Василий Теркин» пишется иначе, чем «Страна Муравия».

Немаловажна сама конкретика описаний.

Обилие реалий в описании крестьянских дворов оставленных армией областей, густота вещественности солдатского быта были новым — и освобождающим литературу — качеством, давно исчезнувшим из подцензурной литературы. В печатной литературе советского времени уже не было места бунинской конкретности, со всеми ее подробностями, осязаемыми и видимыми. («Читая Бунина, мы действительно словно видим, слышим, обоняем, осязаем — всеми органами чувств воспринимаем изображаемую им материю», — писал в свое время П. Бицилли).

Чтобы понять, почему это произошло, вспомним, что же именно так подробно описывал Бунин. Крестьянина, его одежду, его движения, его ежедневный труд, его живность, дом, утварь, поле, луг, лес…

Но к рубежу 20–30-х все это могло быть описано лишь сквозь призму колхозной жизни. Для этого неизбежно двусмысленного и прямо лживого описания живая и дотошная правдивая наблюдательность не только не была нужна, но и прямо противопоказана.

Победивший материализм не принимал слишком тесного приближения литературы к материи как к реальности.

Эта реальность, материальность живой жизни вернулась в литературу под пером Твардовского в поэме, посвященной войне, то есть катастрофе, разрушающей быт, деформирующей реальность.

В «Василии Теркине» обилие предметов и движений, блестяще, в зримых деталях переданных словесно, вытесняет идеологизированный плоский образ мира:

Сам пилу берет: — А ну-ка… И в руках его пила, Точно поднятая щука, Острой спинкой повела.

Сверкающая предметность делает мир стереоскопичным.

Можно сказать и по-другому: сосредоточившись на вещественном, зрительном облике мира, автор «книги про бойца» не разрушает принятую идеологию, но выгоняет ее на задворки поэмы.

К этому свойству его поэтического эпоса близка раскрепощенность жестов людей, совершенно не свойственная предвоенной, предшествующей «Теркину», поэзии и прозе, где жесты в основном были сведены к минимуму невыразительных телодвижений.

В огромном разнообразии энергичных жестов у Твардовского — телесная освобожденность человека — предвестие свободы духовной.

Устоял — и сам с испугу Теркин немцу дал леща, Так что собственную руку Чуть не вынес из плеча.

Еще напористей свобода воплощена в этой поэме в слове — то самое, о чем Бунин (см. далее) напишет: «Какая свобода…»

Даже эпитет «советский», «советская» (редкий в поэме) уникальным образом оказывается лишенным идеологического наполнения — это лишь синоним слова «отечественный», да еще с неуловимой уничижительностью, хотя бы в описании отступления армии (и отступления соответственно советской власти) и выхода солдат из окружения:

…Как с немецкой, с той зарецкой Стороны, как говорят, Вслед за властью за советской, Вслед за фронтом шел наш брат.

2. Наперерез советскому стандарту

Поэма пошла наперерез многим уже сложившимся советским стандартам повествования об идущей по стране войне.

Трижды возглашает автор в разных местах поэмы: «Взвод! За Родину! Вперед!»

И — ни разу «За Сталина!».

Это выглядело прямым вызовом: «Официальный и абсолютно непреложный идеологический канон был начисто устранен из поэмы!» (Е. Плимак).

Но Твардовский не стремился к вызову — он просто не мог отступить от правды войны: «За два года пребывания на передовой я вообще не слышал <…> каких-либо разговоров о Сталине. <…> И в атаку бойцов поднимало не имя Сталина, а классический русский мат»[617].

Так и в поэме:

Что в бою — на то он бой — Лишних слов не надо; Что вступают там в права И бывают кстати Больше прочих те слова, Что не для печати…

Редчайший, если не единственный, случай в литературе военных лет: всю войну пишет Твардовский поэму о войне и месяц за месяцем печатает ее по главам в «Красноармейской правде», чьи страницы еще в большей степени, чем страницы «Правды», прошиты именем Сталина. И ни разу в этой поэме не появляется имя Верховного Главнокомандующего.

И это не осталось незамеченным во второй половине военного времени, когда советская власть, уже опомнившись от головокружительных поражений первого года и сдачи противнику половины Европейской части страны, обратилась к привычному делу дотошного цензурирования литературы.

Приказ Главлита от 21 января 1943 года:

«Запретить опубликование в печати текста из поэмы Твардовского „Василий Теркин“ (часть вторая) „От автора“ от строки „Друг-читатель, не печалься…“ до „Пушки к бою едут задом — это сказано не мной“». (Хотя, по свидетельству М. И. Твардовской, эта присказка, впоследствии троекратно повторенная в поэме «Теркин на том свете», придумана была именно самими поэтом — по модели хорошо ему известных русских поговорок и присказок.)

22 декабря 1943 года Твардовский пишет Маленкову, что поэма запрещена к чтению по радио, вычеркнута из планов Воениздата, а «журналы, обращаясь ко мне, просят что-нибудь „не из Теркина“!» И даже редактор фронтовой газеты, где главами печатался «Теркин», «попросту… сказал: „Кончай!“»

От А. Щербакова Твардовский узнает явно спущенное «сверху» — считается, что от Сталина, — распоряжение: «Теркина» больше «не писать»! (запись от 19 января 1944 г.). В это же время он, написав «Легенду о Москве», прославляющую Сталина, начинает писать антисталинскую поэму «Теркин на том свете».

Запись от 9 апреля 1944 г.: «Может быть, еще до конца войны напишу для себя „Теркина на том свете“». Примечательны здесь именно выделенные нами слова — Твардовский уже допускает возможность и вынужденность непечатной работы.

Он достиг своей главной цели — стал народным поэтом. И может теперь откликаться на те призывы своего творческого инстинкта, которые не влезают в установленные государством рамки.

В 1944 году М. И. Твардовская борется одна с редакторами Воениздата, которые, по ее словам, «лучшее выбрасывают из глав…» От всего этого Твардовский в депрессии, писать под прессом ему все труднее.

Осенью 1944 года идет работа над новой поэмой «Дом у дороги», где со всей силой должна сказаться трагедия войны. Но эти занятия быстро сменяются нерабочим настроением. «Теркин» не закончен. Работа над новой поэмой также затухает.

И только в конце января — в феврале 1945-го он возвращается к работе над «Теркиным», и новая глава открывается потрясающими для подцензурной литературы, нигде более в поэзии советских лет не встречающимися жесткими реалиями времени — действиями наступающей, с боями вступившей наконец в Германию армии. К тому же это вообще поразительные по поэтической силе строки:

<…> По дороге на Берлин Вьется серый пух перин.