Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 69)

Он знал, что пока не добьется определенного жизнеположения, пока не станет неуязвимым для горбатенковых и других, нечего и думать о помощи семье. И даже, как видим, называет слухи о его хлопотах мерзостными.

«Лишь единственный раз мне довелось слышать неодобрительный отзыв Александра Трифоновича о Н. И. Рыленкове. Это было в 1956 году 18 сентября. Вместе с А. Г. Дементьевым Александр Трифонович приехал в Смоленск, чтобы навестить мать. Было застолье, и, поскольку Рыленков жил в том же доме, на той же лестничной площадке, мать спросила Александра, пригласить ли Николая Ивановича.

— Рыленкова? — переспросил он. — Нет! Не надо! Не хорошо помнить, но что поделаешь? Для него я был „кулацкий подголосок“»[610].

«Послезавтра мне идти в призпункт, где еще придется испытать самое мучительное: каяться в том, что выбрал неудачных родителей, и доказывать, что я не против Советской власти. Но знаешь, я как-то спокоен, все эти вещи в конце концов притупили чувствительность к такого рода испытаниям» (из письма А. Т. Твардовского М. В. Исаковскому из Смоленска 6 октября 1935 года).

С репутацией кулацкого подголоска пытается он выучиться, пробиться в литературу, стать поэтом. Вступается за него один человек, на несколько голов превосходящий тогдашнюю смоленскую литературную среду, — критик А. Македонов. Он сыграет в жизни молодого Твардовского очень большую роль.

3. Новобранцы 30-х

В начале 1930-х годов в советский литературный процесс вступило второе поколение литераторов. Из поэтов это, в частности, М. Голодный, Б. Корнилов, Д. Кедрин, П. Васильев. Некоторые их них начали печататься раньше, но именно в первой половине 30-х получили известность. Сюда можно отнести и возвышающегося над своим поколением Андрея Платонова (1899), и Исаковского (1900), хотя оба вступили в широкий литературный процесс (то есть были замечены) еще в 1927–1928, и Симонова, родившегося в 1915-м (по рождению относящегося к следующему, третьему поколению), но ставшего известным почти одновременно с Твардовским.

Исаковский, получивший известность после сборника «Провода в соломе» (1927), близкий Твардовскому отношением к поэтическому слову, становится для него в эти годы наставником и на всю жизнь — старшим товарищем.

Эти люди во многом отличались от предшествующего поколения — 1890-х годов рождения (Ахматова, Пастернак, Мандельштам). Одно из отличий описал Твардовский со свойственной ему прямотой: «В развитии и росте моего литературного поколения было, мне кажется, самым трудным и для многих моих сверстников губительным то, что мы, втягиваясь в литературную работу, выступая в печати и становясь уже „профессиональными“ литераторами, оставались людьми без сколько-нибудь серьезной общей культуры, без образования. Поверхностная начитанность, некоторая осведомленность в „малых секретах“ ремесла питала в нас опасные иллюзии».

Почему так получилось у этого поколения? Эпоха, как уже было сказано, не дала им возможности своевременно получить образование, притом хорошее. Девятилетний Твардовский только поступил в Смоленске в гимназию, как она закрылась: это была осень 1919 года. Потом, когда он заканчивал 6-й класс, школу перевели в другое место. Пробовал поступить в школу в Смоленске — неудачно. Только в 22 года оказывается он на 2-м курсе Смоленского пединститута — без экзаменов, с рекомендацией писательской организации. Учится там два года.

Только после переезда в Москву летом 1936-го и поступления на филологический факультет ИФЛИ начинается настоящее образование.

«Я не бесталанен, — записал он в своих „рабочих тетрадях“ в 1933 году. — Но талантливость моя не настолько велика, чтобы проявляться без особых усилий с моей стороны, без труда, при наличии все обнаруживающейся некультурности».

«Я абсолютно уверен, что если буду по-настоящему (по-брюсовски, по-горьковски) работать, — смогу стать большим писателем. Но… если я окажусь и не большим, то первым буду знать это».

4. Заместитель Есенина и Маяковского

Каким же именно поэтом он хочет быть? Под чьим влияние находится в ранние годы?

«Единственный из советских поэтов», чье влияние на себя он признавал, был Михаил Исаковский. В те годы, когда подросток Твардовский привез в Смоленск свои первые стихи, он работал в редакции газеты «Рабочий путь». В стихах «уже известного в наших краях поэта я увидел, что предметом поэзии может и должна быть окружающая меня жизнь советской деревни… Пример его поэзии обратил меня в моих юношеских опытах… к стремлению рассказывать и говорить в стихах о чем-то интересном не только для меня, но и для тех простых, не искушенных в литературном отношении людей, среди которых я продолжал жить. …Необходима оговорка, что писал я тогда очень плохо, ученически беспомощно, подражательно».

Правда, есть еще одно имя. Сборник стихов О. Мандельштама, вышедший в 1928 году, по словам самого Твардовского, — «часть той поэтической школы, которую я проходил в юности, и я отмечаю это с самой искренней признательностью».

Мандельштам и Исаковский!.. Трудно найти другого поэта, говоря об учителях которого пришлось бы назвать рядом два этих имени.

Твардовскому, по его же словам, чужды были — по разным причинам — и Есенин и Маяковский. «Откуда у Вас эти чисто есенинские мотивы и даже лексика: Я таким родился непутевым…Откуда эта ветхая, истрепанная „надрывность“? — писал он начинающему поэту в феврале 1948 года. — …Не влюбляйтесь, пожалуйста, в его кокетливое, самолюбивое нытье (ах, какой я красивый и какой трагичный!)». Борьба с «есенинщиной» разлита в официозном дискурсе того года; но это не отменяет личной убежденности Твардовского в том, что он пишет.

Отношение к Маяковскому — более сложное.

Мандельштам писал в 1922 году, что Маяковским «разрешается элементарная и великая проблема „поэзии для всех, а не для избранных“. Экстенсивное расширение площади под поэзию, разумеется, идет за счет интенсивности, содержательности, поэтической культуры». Вполне логично Мандельштам говорит, что «Маяковский, основывая свою „поэзию для всех“, должен был послать к черту все непонятное, то есть предполагающее в слушателе малейшую поэтическую подготовку. Однако обращаться в стихах к совершенно неподготовленному слушателю — столь же неблагодарная задача, как попытаться усесться на кол. Совсем не подготовленный совсем ничего не поймет, или же поэзия, освобожденная от всякой культуры, перестанет вовсе быть поэзией и тогда уже по странному свойству человеческой природы станет доступной необъятному кругу слушателей» («Литературная Москва»). Вот эту «элементарную и великую проблему» заново стал решать в середине 30-х годов Твардовский. Начинающий поэт взялся за решение квадратуры круга: писать «для всех» — и остаться поэтом.

Молодой Твардовский, в сущности, поставил себе литературной задачей заместить Есенина и Маяковского одновременно, то есть тех, кого в те годы противопоставляли как полюса современной поэзии.

Как это понимать? Так, что Твардовский, на наш взгляд, задумал стать поэтом деревни, но в то же время полноправным гражданином того нового государства, которое открыто оттесняло деревню на задворки.

Стать лириком — вслед за Есениным. Но быть и глашатаем новых идей — как Маяковский. И при этом — быть доступным всем, но остаться в поэзии: задача, мучившая и сломавшая Маяковского.

«Я глубоко убежден в том, что поэзия настоящая, большая создается не для узкого круга стихотворцев и „искушенных“, а для народа. <…> Заставить широкие массы людей читать стихи, найти доступ поэтической речи к их сердцам — это самое высшее счастье для поэта, и этого нелегко достигнуть», — говорил Твардовский в 1947 году на Всесоюзном совещании молодых писателей, то есть тогда, когда сам он именно этого достиг, эту свою задачу выполнил — прежде всего в «Василии Теркине». По мысли Твардовского, это то, чего хотел, но не смог сделать Маяковский: «Возьмите Маяковского. Какое сознательное, страстное стремление уйти из малотиражной книжечки в народ! Этот человек был бы счастлив печататься на фронтонах самых больших зданий города и на спичечных коробках, только бы уйти с книжной полки»[611].

Мечта его была о том, что так просто и звучно выразится потом в одной строфе «Теркина»:

Пусть читатель вероятный Скажет с книжкою в руке: — Вот стихи, а все понятно, Все на русском языке…

Этому предшествовали несколько лет его упорных попыток заново ввести в литературу фигуру крестьянина, мир деревни — после долгой борьбы государства с крестьянством, прямо проецировавшейся (по условиям советского социума) на литературу. Твардовский стремился передать черты родного ему крестьянского мира, а в то же время не противостать официальному взгляду на этот мир. К этому взгляду он был близок не по рождению и воспитанию в семье, которую советская власть выгнала из родного дома и в полном составе отправила в ссылку, а по сложившимся в ранней комсомольской юности убеждениям.

Борьба с самим собой легла в подоплеку (не прямо в тексты, в отличие от литераторов поколения 1890-х годов, например в «Зависть» Ю. Олеши) поэзии Твардовского, давая ей порой невольную глубину.

Еще в 1926 году, через два года после того, как Есенин горько засвидетельствовал: «Язык сограждан стал мне как чужой, / В своей стране я словно иностранец», — юный Твардовский взялся за соединение новой деревенской речи с поэтическим словом. Стихотворение «Родное» начинается есенинской строфой: