Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 54)
Но главное — в течение первых же лет московской литературной работы сложится, а к концу 20-х годов укрепится важнейшая черта поэтики: непременная победительность в описании современности, явно противоречащая советским реалиям. Действительную беззащитность перед властью и агрессивным «трудовым элементом» (самоименование Шарикова в «Собачьем сердце») можно было подменить победительностью лишь посредством фантастики и гротеска. Вершиной этой замены стала фигура Воланда, господствующего над Москвой.
И из художественного мира она перешла в реальный: творчество подчинило себе биографию автора, усилив предпосылки, коренившиеся в его личности (особое отношение к
Настойчивые поиски поддержки в «источнике подлинной силы»[497] в течение ряда лет (после телефонного разговора со Сталиным) стали настоящей навязчивой идеей.
И, в свою очередь, биография обратным движением воздействовала на творчество, меняя замысел главного романа.
Михаил Барканов — неизвестный писатель 1920-х годов
1
В девятой книжке «Нового мира» за 1927 год рецензент В. Красильников с редким для тогдашней журнальной критики удовольствием сообщал о выходе некоей «Повести о том, как помирился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»[498], где задача автора (до этого, заметим, никому не ведомого) — «оригинальна и интересна: он перенес героев гоголевской „Повести…“ со всем их миргородским окружением в бурные дни царской (так именуется Первая мировая. —
Критик удостоверял, что «молодой прозаик прекрасно изучил натуру гоголевских персонажей». «Вводя гоголевские персонажи в наши дни, Барканов в гоголевских же тонах живописует и жизнь города Миргорода; война между дамами, сторонницами партии Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, — вариации соответствующей главы из „Мертвых душ“». Заканчивалась рецензия несколькими ценными комплиментами: «Язык повести умело стилизован под гоголевский», «в усвоении чужого стиля писатель обнаружил большую культуру», и это «его первая книга, заставляющая ожидать оригинальных произведений от автора».
Каким же образом эта явно добротная книжка начинающего автора попала в печать?
Архив Госиздата помогает прояснить ситуацию.
«Хорошо задуманное и недурно сделанное продолжение повести Гоголя, — начинает свой отзыв редактор Г. Б. Нерадов[499]. — Подражание местами формально столь удачно, что кажется — читаешь не Барканова, а Гоголя.
Вся повесть строго выдержана в тонких тонах пародии и, невзирая на многочисленные „философические рассуждения“ автора (как и у Гоголя), насыщена глубоким социальным содержанием и читается с растущим интересом.
Иван Иванович и Иван Никифорович перенесены автором в нашу революционную эпоху. Сначала они переживают войну и, конечно, решительно становятся в ряды пламенных патриотов. Керенщину они воспринимают как истые республиканцы. К Октябрьскому перевороту пытаются приспособиться вплоть до заигрывания с Чекой, но, донося друг на друга, оба попадают в тюрьму. И, в конце концов советизировавшись, начинают „мешочничать“. Ярая „наследственная“ ссора продолжается до порога тюрьмы, где вековечные враги наконец прозревают, что оба они жертвы советского режима и что ссориться им, собственно, не из-за чего. Иван Иванович и Иван Никифорович становятся неразлучными друзьями.
Хотя вся психология Иван Ивановичей и Иван Никифоровичей в наши дни является до известной степени „бытовой археологией“, однако эти пережившие свою эпоху типы еще не вымерли и бродят, как живые тени, по улицам наших городов. Повесть тов. Барканова является прекрасной сатирой на этих советских зубров[500]. Она обнажает всю их общественную гнилость, все их нравственное убожество и их прижизненное разложение[501]. Автор сумел горько над ними посмеяться.
В художественной литературе наших дней так мало яркой сатиры, и в ней чувствуется острая потребность. Повесть тов. Барканова в этом отношении восполняет заметный пробел и ее следует принять».
Дата отзыва — 5 августа, видимо, 1926 года; среди документов издательства есть еще записки с назначением встреч редакции с молодым литератором.
Гораздо удивительней краткий, написанный наискосок в углу рецензии Нерадова, отзыв О. Бескина:
«Я лично читал эту рукопись и считаю ее, помимо прекрасного формального мастерства, очень интересной по жанру. Вещь эту безусловно надо напечатать. Если еще учесть, что это — 1-я вещь Барканова, — налицо безусловно растущая величина»[502].
В 1926–1927 годах Осип Мартынович Бескин (1892–1969) заведовал Литературно-художественной редакцией Госиздата, потому мы и видим его резолюцию на отзыве одного из редакторов. Это был критик, хорошо известный (как и его брат, театральный критик Эммануил Бескин) своей непримиримостью: упомянем хотя бы название его книжки 1931 года — «Кулацкая художественная литература и оппортунистическая критика». Один из многих примеров: в октябре 1928 года поэт и писатель С. Клычков пишет главе Госиздата Халатову, что получил «стараниями борзописцев очень невыгодную репутацию (статья, напр., Бескина)»[503].
9 ноября 1926 года Чуковский, описывая в дневнике свою встречу с Тыняновым и Шкловским, упоминает: «Я вспомнил, что у Шкловского есть чудесное слово „Мелкий Бескин“ про Бескина, что заведует Литхудом в Москве»[504]. А в переписке двух известных искусствоведов критик назван «Бескиным-Трескиным»[505].
В мае того же самого 1926 года, когда написана очень благосклонная резолюция на отзыве Нерадова, О. Бескин дает ответ на письмо «переводчика-чехословака» (как он назван в чьей-то пояснительной записке) Отто Ф. Байера, удостоверяя:
«Идем Вам навстречу в Вашем желании популяризировать нашу литературу. В последнее время наша литература сильно выросла и своими корнями мало связана с дореволюционным прошлым за малым исключением (М. Горький, Блок, Брюсов, Серафимович).
При этом надо отметить, что Ваш выбор к переводу Анны Ахматовой неудачен — эта поэтесса абсолютно ничем не связана с Советской Россией и выразительницей общественного роста нашей республики, конечно, не является. Из современных наиболее выдающихся авторов и их произведений рекомендуем вам И. Бабеля — „Рассказы о Конармии“ (так в тексте. —
Вот Вам более или менее основной состав наиболее крупных советских писателей и их крупнейших произведений, по которым можно определить быт, настроения и культурный рост нашей Республики»[506].
На фоне такого совершенно ортодоксального взгляда — с твердым набором имен, заслуживающих внимания переводчика, — безоговорочная поддержка повести неизвестного автора выглядит экзотично.
Результатом было ее издание — судя по тому, что печатная рецензия появилась в сентябре, — в первой половине 1927 года.
2
Повесть М. Барканова представляет собой стилизацию вполне конкретного произведения — повести Гоголя, продолжением которой она, по замыслу автора, служит.
Напомним, Белинский, восхищаясь в середине 1830-х годов первыми сборниками повестей Гоголя, вопрошал:
«Не удивляетесь ли вы <…>, почему вы сами не могли выдумать этих же самых лиц <…>? <…> Не знакомитесь ли вы с каждым персонажем его повести так коротко, как будто вы давно его знали, долго жили с ним вместе? Не дополняете ли вы своим воображением его портрета <…>? Не в состоянии ли прибавить к нему новые черты, как будто забытые автором, не в состоянии ли вы рассказать об этом лице несколько анекдотов, будто опущенных автором? Не верите ли вы на слово, не готовы ли побожиться, что все рассказанное автором есть сущая правда, без всякой примеси вымысла?» («О русской повести и повестях г. Гоголя»).
Это свойство гоголевской прозы, в котором Белинский различал «печать истинного таланта», и заставило Михаила Барканова взяться за перо, чтобы рассказать «опущенное автором». Потому и то обстоятельство, что герои Гоголя «по сей день здравствуют самолично», никак не мотивируется, а постулируется как самоочевидное первыми же фразами повести — она следует манере Гоголя убеждать читателя в полной правде рассказанного.
Варьируются важнейшие фабульные звенья: соседи и бывшие друзья пишут друг на друга доносы в ЧК подобно тому, как гоголевские герои писали прошения в миргородский поветовый суд. Несколькими годами позже повествователь наблюдает отношения выпущенных из тюрьмы и совершенно примирившихся соседей. Они «все же еще живы»; и последние фразы повести, в противовес Гоголю, оптимистичны: «Утешение и сладость проникают от этого сознания в истерзанную волнением душу…»[507]
Варьируются и отдельные эпизоды, характеризующие гоголевских героев: Иван Иванович «всех превзошел в высоких чувствах. Всякий раз, как в город привозили раненых, Иван Иванович тотчас же шел смотреть, как их будут класть на носилки <…> иногда, приблизившись к безрукому или безногому, расспрашивал, было ли ему страшно на войне и много ли, если придется помереть, останется у него сирот».