Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 55)

Повествование М. Барканова то и дело проходит рядом с писавшейся, по-видимому, одновременно (январь — март 1925 года) повестью М. Булгакова «Собачье сердце». Так и оставшаяся ненапечатанной, она стала известной литературной Москве в рукописном виде в то самое примерно время, когда Барканов понес свою рукопись в Госиздат. Вот цитата из Барканова: «…Такого средства, чтобы полтораста лет жить, еще не изобретено. А что омоложение, — говорит, — так это пока еще мифология. Это вполне противоестественно». Или пример (в эпизоде, где профессор Преображенский рассуждает о советских газетах в их соотношении с процессом еды), когда повествование «скользит», так же как в «Собачьем сердце» в сторону антисоветчины (если воспользоваться советизмом): «До сокращенья по службе случалось заглядывать в нонешние газеты. Теперь же — покорно благодарю! Я понимаю, если бы прежнюю газетку! Скажем, получал я „Раннее утро“. Восхитительная газета» и т. д.

Далее следует острый, казалось бы, вопрос: «Спросите у кого угодно, спросите у всех: есть у нас общественное мнение? Нету. А прежде… Вспомните-ка». Но мы недаром употребили глагол «скользить». Далее повествование «скользит» уже к насмешке (близкой к Н. Эрдману, И. Ильфу и Е. Петрову) над тем, что только что было названо «общественным мнением». Это мнение, оказывается, могло складываться из высказанных на газетной странице мнений «виднейших общественных деятелей» — но всего лишь по поводу события, случившегося с неприметным телеграфистом (Чижиковым, Щеглёнковым или Канарейкиным), который, например, неожиданно оказался единственным наследником двоюродного дядюшки из Парагвая.

Это же «скольжение» можно видеть на разных страницах повести. «Мне ничего так не жаль, как культуры. Культура, по-моему, погибла безвозвратно», — а речь идет о заколоченном «общественном ретираде[508] подле базара».

В повести постепенно накапливается сарказм по поводу местной «общественности» — начиная с ее поведения после Февраля 1917-го; одновременно поддерживается нота антицензурная — когда везде могут увидеть «политику». Подобно (и стилистически близко) рассказчику «Сентиментальных повестей» М. Зощенко, писавшихся в эти же годы, автор пародийно предвосхищает (и тем, возможно, притормаживает) обвинения критиков:

«Ведь найдется же, обязательно найдется критик, который скажет, что автор взял политический сюжет. А между тем <…> где же здесь политический сюжет? Нет его тут»[509].

«Совершенно никто в мире не предполагал, чтобы в Российской империи могла оказаться республика. Все-таки я не буду ничего утверждать, потому что в этом могут усмотреть политику».

В это промежуточное время (между февралем и октябрем 1917 года) в городском клубе рассуждают о том, кто из горожан более подходит для высших государственных должностей: «Ивану Ивановичу в город нельзя показаться, потому что его сейчас же посадят премьером»; в городе образуются две партии, и в одной из них «никак не могли распределить все портфели: одноокому Ивану Ивановичу предлагали министра просвещения, а он хотел министра финансов, каковая вакансия была уже занята Тарасом Тарасовичем».

Можно допустить, что не только следуя за «Мертвыми душами», но еще более под влиянием этих страниц только что вышедшей повести приступившие к работе над романом «Двенадцать стульев»[510] соавторы строят главу «Баллотировка по-европейски». Персонажи действуют там в контрасте с персонажами Барканова (уверенными в неизменности нынешней «республиканской» ситуации), но столь же утопически или химерически — в расчете на то, что «англичане, господа, с большевиками, кажется, больше церемониться не будут» и «все переменится, господа, и очень быстро»:

«— Ипполита Матвеевича Воробьянинова мы предлагаем в предводители дворянства! — воскликнули молодые люди.

Чарушников снисходительно закашлялся.

— Куда там! Он не меньше чем министром будет. А то и выше подымай — в диктаторы!

— Да что вы, господа, — сказал Дядьев, — предводитель — дело десятое! О губернаторе надо думать, а не о предводителе. Давайте начнем с губернатора <…>.

Перебирая знакомых и родственников, выбрали: полицмейстера, заведующего пробирной палаткой, акцизного, податного и фабричного инспектора; заполнили вакансии окружного прокурора, председателя, секретаря и членов суда…»[511]

3

Остается ответить на вопрос — кто же такой Барканов? И почему читатель, который держит сейчас в руках эту книжку, никогда ничего о нем не слышал?

История и впрямь загадочная.

После выхода этой книжки в 1927 году неизвестный доселе и подававший такие большие надежды автор исчезает из видимости. По крайней мере книг под этим именем больше не выходило. Неизвестным до последнего времени оставались даже его имя-отчество и любые факты его биографии.

Ставила в тупик и редко встречающаяся фамилия — ее нет, например, в известной работе Б. О. Унбегауна «Русские фамилии», в именных указателях справочников, широко захватывающих материал истории дореволюционной России.

Коснемся ее этимологии. Барканом называли когда-то морковь «в местах, близких к остзейским губерниям», как отмечено в одном из давних источников (впрочем, в Ленинградской области это словоупотребление отмечено даже в 1955 году). Так, диалектологами записано в Тарту: «Боркан по-нашему, а по-городскому — морковь». Но «баркан» также и «забор» на Брянщине, и толстое бревно под нижними венцами дома — на Смоленщине (то есть именно на западе России).

Было еще — баракан— пришедшее к нам в значении ткань в середине XVIII века (писалось и буркан, и барракан) из арабского (barracan) через французский (bouracan, baracan) и немецкий (Barcan). Отсюда — «из баракану епанча»[512]. (Ср.: С. Л. Баракан — библиограф пушкинистики в середине XX века.)

Биографию литератора восстановить все-таки удалось. Сначала — от рождения до завершения образования в 1925 году[513], а затем — до 1931 года.

Михаил Васильевич Барканов родился 20 февраля 1897 года в Великих Луках.

Среди многочисленных документов, хранящихся в его личном деле студента Высшего литературно-художественного института им. В. Я. Брюсова (ВЛХИ), — копии (рукою Барканова) трудовой книжки (где на вопрос «Грамотен ли?» отвечено: «Грамотен») от 22 июля 1922 года (время поступления в институт). В копии учетно-воинского билета под той же датой упомянут его бывший чин — прапорщик; там Барканов еще называет себя холостым (но 19 марта 1924 года — женатым, возраст дочери — 1 год 3 месяца). Эти документы он подает вместе с прошением о стипендии, поясняя, что «во время безработицы (с 15/VI до 10/IX с. г. <…> бедствовал и жил, продавая одежду и вещи»; что имеет «нетрудоспособных родителей в провинции — г. Великие Луки», а также — активный участник Гражданской войны: на Южном фронте с 1920–1921 года, о чем свидетельствует представленная в институт копия учетно-воинского билета.

Наиболее полные сведения содержатся в переписанной два года спустя, 27 мая 1924 года, его же рукой с какой-то формы и им заполненной «Анкеты студента ВЛХИ, подвергающегося проверке» (Лл. 11–12 об.). Это весьма характерный документ эпохи; составителей анкеты интересовало, чем занимался анкетируемый в каждый год своей жизни, а во время двух революций и Гражданской войны — едва ли не помесячно. На этой анкете мы далее и основываемся, почти без изменений (чтобы сохранить колорит раннесоветского анкетного стиля) воспроизводя ее текст.

На вопрос об «основной профессии или специальности» Барканов отвечает: «не имею».

Вопрос «Укажите, чем Вы занимались, в качестве кого, где и сколько времени»[514] дробился на отрезки «до войны 1914 г», «во время войны 1914–17 г.» и т. д. Из ответов выяснилось следующее.

Барканов учился в реальном училище города Великие Луки Псковской губернии, «проживал при родителях».

В 1915-м «по окончании Реального училища, поступил в Варшавский Политехнический институт (г. Москва), учился и проживал на собственный заработок (уроки и в <19>16 г. — работа на заводе Хлебникова, в Москве — браковщиком ручных гранат). В мае <19>16 г. мобилизован. В декабре выпущен из Алексеевского военного училища прапорщиком в 126-й запасной полк (Екатеринбург). В феврале 1917 г. <направлен> на Юго-Западный фронт в 513-й Холмогорский полк младшим офицером».

В период февраля — октября 1917-го — «на фронте в том же полку и должности». С подчеркнутой тщательностью дается ответ на вопрос о местонахождении в момент переворота: «В октябре (до революции) эвакуирован по болезни в г. Москву, 14-й эвак<уационный> госпиталь, где и находился на излечении в дни Октябрьской революции».

«После Октябрьской революции. С 1917 по 1918 г. В декабре получил отпуск в г. Великие Луки, где и проживал у отца, на его средства после демобилизации (янв. 18 г.)».

«С 1918 по 1919 г. С апреля на службе в Великолуцком Земельном отделе Совета помощником землемера, с 15 сентября — в Псковском Губсовнархозе (г. В. Луки) делопроизводителем, затем — заведующим минеральной Секцией Великолуцкого Экономического отдела. 15-го декабря мобилизован и оставлен по ходатайству Исполкома на учете при Великолуцком военкомате».

«1919–1920. В июне снят с работы и направлен в Петроградский военный округ, где получил назначение в 4-й запасной полк — начальником саперной команды. Там же во время наступления Юденича вел работу по укреплению Каменоостровского района».