Мариана Запата – Виннипегская Стена и я (ЛП) (страница 21)
Должна ли я не согласиться?
Словно почувствовав, что его слова терпят неудачу, Эйден решительно отвел назад плечи.
— Мне жаль.
Я сжала и разжала по бокам кулаки. Я не была уверена, что сказать, даже если пыталась успокоить злое биение своего сердца.
— Ты была отличным ассистентом, — добавил Эйден.
Я до сих пор продолжала смотреть на него. Конечно, я была хороша, но также я была единственным ассистентом, что у него когда-либо был, так что…
Он сжал ладонью шею, и его адамово яблоко дернулось. Могу поклясться, эти внушительные плечи чуть наклонились вперед.
— Ты всегда была лояльна ко мне, и я не ценил этого, пока ты не ушла.
Несколько мгновений никто из нас не произносил ни слова. Может, он ждал, что я снова наброшусь на него, или я ждала, что он снова попросит меня сделать нечто, чего я делать не хочу. Кто знает? Но времени прошло довольно много, отчего Эйден, наконец, прочистил горло.
— Ванесса, прости меня за все.
Я верю, что ему немного жаль, но большая часть моей совести полагала, что он не извинялся бы, если бы ему не нужно было что-то от меня. Я не могла не ощущать скептицизм, и, уверена, эмоции были написаны у меня на лице.
Но Эйден не был идиотом, поэтому продолжил:
— Я злился из-за другого, что не имело ничего общего с тобой. Я не пытался быть милым, это правда, но я никогда не хотел переступать черту или грубить тебе.
Я фыркнула. Сцены в тренажерном зале и на радиостанции крутились в моей голове.
Должно быть, он точно знал, о чем я думаю, потому что покачал головой, разочарованно или покорно, не знаю, и мне плевать.
— Мне жаль, что я выместил все это на тебе. Извинения ничего не изменят, но я именно это имею в виду. Мне жаль.
Хотела ли я спросить, что его разозлило? Конечно. Конечно, хотела. Но я знала, если попрошу уточнить, это покажется ему сигналом, что он на пути к вероятной победе.
А это не так.
Так что я промолчала. Существует много чего, что я могла бы простить, но чем больше я об этом думала, тем больше понимала, что он подвел меня, когда я даже не возлагала на него больших надежд. Эйден стал просто еще одним человеком, который не соответствовал моим ожиданиям. Что это такое? Плюс, стрессы, окружающие его в тот короткий период времени, из-за чего он стал мудаком, не могут объяснить остальные месяцы и годы, когда он совсем не уделял мне внимания.
Эйден наблюдал за мной глазами кофейного цвета, наблюдал, наблюдал, наблюдал.
— В последнее время у меня был стресс, — произнес он, его слова звучали как приманка.
И я это уже знала.
Он облизнул верхнюю губу и немного опустил голову, прежде чем глубоко вздохнуть.
— Могу я воспользоваться туалетом?
Я указала в сторону своей спальни и кивнула.
— Это там.
Секунду спустя он исчез за дверью между гостиной и кухней, и я воспользовалась этим моментом, чтобы сделать дрожащий вдох. В какой-то момент у меня начала болеть голова, и я знала — это результат голода и напряжения. На кухне я взяла свой теперь уже холодный сэндвич и склонилась над раковиной, делая несколько укусов жареного сыра.
Я даже не съела еще и половины, когда появился Эйден. Он прислонился к дверному проему, который вел из кухни в мою спальню, скрестив руки на груди. Если бы я не была в таком ужасном настроении, я бы оценила ширину его плеч, или как его руки находятся в идеальной пропорции с остальным его массивным размером. Мне не надо смотреть на его бедра, чтобы знать — их ширина равна стволу красного дерева.
— Я заплачу тебе, — произнес он, пока я не смотрела на него.
Я была готова снова сказать ему, что с деньгами у меня все в порядке, когда Эйден опередил меня.
Он сбросил бомбу.
— Я оплачу твои студенческие займы и куплю тебе дом.
Я уронила свой сэндвич в раковину.
Глава 8
Сказать, что у меня есть ахиллесова пята, — это ничего не сказать.
Я росла в семье с пятью детьми и матерью-одиночкой, и денег было мало. Очень мало. Правда, недостаточно. Мелки в начальной школе были не фирменными, и поэтому плохо рисовали. И я носила исключительно дешевую поношенную одежду, пока не стала достаточно взрослой, чтобы самой платить за новые вещи, а этого не произошло, пока у меня не появились приемные родители.
Но если меня и научила чему-то бедность — это ценить деньги и имущество. Никто не уважает деньги больше, чем я.
Таким образом, это стало моим величайшим ужасом, когда я подала заявление в колледж и не получила стипендию. Никакую. Ничего. Даже пятьсот долларов.
Я умная, но не являлась супер одаренной студенткой. В школе была застенчивой. Не часто поднимала в классе руку или присоединялась к доступным дополнительным видам деятельности. Не занималась спортом, потому что у нас не было лишнего дохода, чтобы покупать форму, и никто из нас, детей, не присоединялся ни к одной командной лиге.
Я всегда любила быть одной, рисовать и писать, если были краски. Я не выделялась ни в чем, что помогло бы мне получить стипендию. В моей старшей школе была не очень хорошая программа по искусству; единственный класс, который я смогла взять — столярная мастерская, который я закончила с отличием. Но куда меня это привело?
До сих пор очень ярко помню, как методист в моей старшей школе говорит мне, какая я обычная. Правда. Она так мне сказала.
— Может, тебе надо было усерднее стараться.
После этого я была слишком шокирована, чтобы досчитать до десяти.
Одних пятерок и нескольких четверок было недостаточно. Тем не менее, я была в ужасе и разочарована из-за того, что меня приняли в каждый порядочный колледж, куда я подавала заявление, но не предложили никакой финансовой помощи, кроме федерального гранта, на который я претендовала из-за финансовых нужд, но это покрывало лишь десять процентов от общей стоимости ежегодного обучения.
И, конечно же, колледж, в который я хотела поступить, находился в другом штате и был невероятно дорогим. Я полюбила его больше, чем любого другого из тех, что проверяла со своими друзьями осенью выпускного года.
Так что я сделала немыслимое. Взяла кредиты. Огромные студенческие кредиты.
Затем сделала еще одно нечто немыслимое в мире — никому об этом не сказала.
Ни приемным родителям, ни младшему брату, даже Диане. Никто, кроме меня, не знал. Ни один человек в мире, кроме меня, не нес на себе бремя двухсот тысяч долларов.
В течение четырех лет после получения степени, я, как могла, выплачивала свои кредиты, одновременно пытаясь откладывать деньги, чтобы, в конечном итоге, полностью посвятить себя работе своей мечты. Такой большой долг, как мой, — это бездонный колодец, который необходимо принять, будто это гепатит — он никуда не уйдет — но все это только для того, чтобы заставить меня усерднее работать, поэтому я не возражала против работы на Эйдена, а после, посреди ночи, занималась дизайнами.
Но всему есть предел, и я накопила и погасила достаточную часть долга, чтобы прийти к точке, где почувствовала, что впервые за несколько лет могу дышать… пока не вижу кредитные квитанции, которые получаю по почте каждый месяц.
Но…
— Что думаешь? — спросил Здоровяк, опуская на меня свой взгляд, как будто он только что не раскрыл самый большой секрет в моей жизни.
Я думала, что он выжил из ума. Я думала, что мое сердце не должно биться так быстро. И еще я думала о том, что никто не должен знать о том, как много денег я должна.
— Ванесса?
Я моргнула, прежде чем опустить взгляд в раковину на мой бедный, испачканный бутерброд. Затем сделала глубокий вдох, закрыла глаза и снова их открыла.
— Как ты узнал о кредитах?
— Я всегда знал.
Что?
— Как? — я почувствовала… я почувствовала себя немного оскверненной, честно.
— Тревор проверил тебя, — сейчас, когда он упомянул об этом, мне это показалось смутно знакомым, даже если мне было тревожно слышать, что они знали о том, что я так сильно пыталась скрыть ото всех. — Нет ни единого способа, каким ты смогла бы их выплатить, — заявил Эйден.
Он прав.
Меня тошнит. Тошнит. Тошнит.
— Сколько бы ты ни задолжала, я это оплачу.
Вот так просто. Он оплатит. Будто сто пятьдесят тысяч совсем не проблема.
Мне нравится смотреть шоу, в котором начальники под прикрытием проникают в свой бизнес и в конце удивляют своих работников сумасшедшей суммой денег, чтобы они съездили в отпуск или выплатили долги. Чаще всего я наблюдала за этим со слезами на глазах.