Мариам Тиграни – Картвелеби (страница 60)
Финальный и самый гулкий свисток за их спинами доказал эту необходимость как нельзя лучше, и члены марксистского кружка, скрестив руки в привычном мушкетёрском жесте, юркнули за угол. Вано, как наименее заинтересованный в представлении, шёл крайним, и именно его в самый последний момент и дёрнул за рукав Торнике.
Юноша удивлённо обернулся на дядю Циклаури и увидел, как тот неторопливо вложил в его ладонь нож, которых и так хватало на поясе его джигитского одеяния, и нехотя отступил.
– Ваше сиятельство, – проговорил он так естественно и просто, что лисье выражение на миг покинуло его чело. – Держитесь подальше от сцены и не лезьте на рожон. Вы и Пето Гочаевич. Если что… я вас предупредил.
Вано нахмурился, но не успел открыть и рта, как обер-камергер императора поспешно удалился, до последнего смотря на него в упор. «Я вас предупредил…» О чём это он? Чего… им следовало опасаться?
– Вано?! – окликнул его Резо, пританцовывая на месте. – Ты там долго ещё?
Он всё-таки позволил себя увести, но всё ещё мучился сомнениями и раздражал своим отстранённым видом товарищей. Он плёлся за ними по безлюдным переулкам ближе к сцене и еле волочил ноги. Остальные подгоняли и торопили его, но одну пульсировавшую в голове мысль всё равно не отогнали: всё ведь не могло быть подстроено?
Тем временем Вячеслав Константинович, бескорыстно улыбаясь публике, подал Татьяне руку, помог ей выйти из кабриолета и под радостное улюлюканье толпы поднялся на подмостки по лестнице. За ними, как верные подданные, следовали братья Адамян, а уже позади них шествовали с десяток сотских.
Всё это подпольщики увидели из укромного местечка, где притаились, не решаясь пойти дальше из-за охраны. Не желая быть узнанными, они прикрыли рты и носы, будто мусульманские женщины, оставив открытыми только глаза. Кончики ушей скрывала папаха.
– Генацвале, вы слышите меня?! – не унимался старина Вано, шикая друзьям в спину. – Это ловушка! Нас поймают, как только мы выйдем на сцену!
Но товарищи, загоревшиеся будущим выступлением, даже бровью не повели, а юный князь вымученно застонал. Почему?! Почему никто и никогда не слушал его, не воспринимал всерьёз?! Это что же, амплуа весельчака и балагура всему виной?
– Держись ко мне поближе, поняла? – буркнул он Кате, когда Резо и Андрей звучно осадили его. Надежд больше не осталось.
– Давайте же, Татьяна Анатольевна! – прошептал Пето, посмеявшись над излишней сентиментальностью шурина. Хотя Катя ей явно обрадовалась. – Давайте же! Ваш выход.
Плеве долго и упорно успокаивал толпу, прежде чем те позволили ему начать. Пока один из сотских бегал за посланием императора к кабриолету, с тирадой пришлось повременить.
– Простой народ Ахалкалаки и ближних волостей! – сказал он участливо, повысив голос, чтобы все смогли его услышать. – Спасибо вам за такой тёплый приём! То, как глубоко вы любите и почитаете нашего государя, всегда будет греть мне душу.
Вокруг загалдели, но директор департамента поднял в воздух руку, доброжелательно кивнул – и гул сразу же стих. По правую руку от него госпожа Арсеньева стала слишком живо обдуваться веером, а Арсен и Айк Вазгеновичи сразу это приметили.
– Но несмотря на это, не только в вашем уезде, но и по всему Кавказу участились бунты, волнения, подняли голову революционные настроения. Именно поэтому я и отправился в это путешествие, чтобы от лица Его Императорского Величества выразить огорчение и зачитать меры, которые столица собирается принять во избежание дальнейших треволнений…
– Mon cher! – вскрикнула Татьяна, пошатнулась на месте, схватила его благородие за руку и… лишилась чувств.
Арсен Вазгенович, который считал, что вся ситуация у него под контролем, никак этого не ожидал. И всё же его реакция была вполне спокойной по сравнению с тем шумом, что подняли другие. Сотские засуетились вокруг артистки, а Вячеслав Константинович, лицо которого выражало искреннюю тревогу за подругу, прервался с речью и отнёс Татьяну Анатольевну к кабриолету. На время он оставил сцену и её закулисья без охраны, когда попросил обоих Адамянов себя сопровождать. Кому-то весь этот беспорядок точно на руку! Уж не революционерам ли и народникам?
Пока все хлопотали вокруг Татьяны, становой пристав рассуждал: мог ли подговорённый им князь Циклаури иметь какое-то отношение к обмороку артистки? Входило ли это в планы заговорщиков? Вполне, если только обморок – подстроенный, а сама Татьяна – заодно с подпольщиками.
«Надо будет заняться ею, как только всё уляжется».
– Что ты опять про себя думаешь? – проворчал Айк, набегавшийся в такую жару по поручениям. – Как некстати ей стало дурно!..
– Кстати, ахпер джан, – усмехнулся Арсен, когда Вячеслав Константинович, удостоверившись, что Татьяна Анатольевна точно в порядке, снова поднялся на сцену. – Очень кстати.
– Я прошу простить меня, – учтиво извинился перед всеми Плеве. На его лбу выступили заметные капли пота. – Женское самочувствие – такая непредсказуемая вещь.
Публика оценила эту шутку, и по рядам прошёлся лёгкий смех. К счастью, один из сотских наконец донёс рабочий портфель с посланием императора, и Вячеслав Константинович, распечатав конверт, зачитал распоряжение государя:
– «В связи с участившимися случаями вольнодумства на Кавказе Его Императорское Величество Александр III повелевает усилить надзор над всеми сферами политической, социальной и культурной жизни Грузии, – вещал государственный муж. Все слушали его молча. – Пресекать всю самодеятельность и свободомыслие, препятствовать распространению национально-шовинистских настроений, маскируемых под патриотическое мировоззрение…
Над толпой не пролетело ни мухи.
– …Нежелательны любые формы громкого проявления национального колорита, его выпячивание и культивирование. Русский язык, как и прежде, должен быть главенствующим и приоритетным во всех школах, гимназиях и училищах, как и русская культура, обычаи и традиции. Любые формы неповиновения будут жестоко караться законом…
Ещё одна многозначительная пауза.
– …Это касается не только национально-освободительных движений, но и любых других агитационных направлений, вроде суфражизма и социалистических воззрений, очень популярных сейчас на Западе.
Но и на этот раз Вячеславу Константиновичу не дали закончить свою речь. Публика ахнула, когда из-за кулис показалась чья-то хрупкая фигура в национальном грузинском одеянии, и чем сильнее она приближалась, тем лучше они понимали: эта была совсем ещё юная девушка, очень смело и гордо носившая свой наряд. Лица её не было видно из-за платка, но двигалась она изящно и грациозно, будто настоящая горная пташка. Арсен Вазгенович удивлённо поджал губы. Что ещё
Плеве и правда опешил настолько, что не сразу нашёлся, и даже запретил сотским браться за оружие. Он терпеливо выждал, пока Катя не подошла вплотную и не подала ему тарелку с яствами, очень похожими на пахлаву и чурчхелу. Сверху на тарелке лежал разрезанный гранат. Все замерли в ожидании.
– «Радости вкушать нетрудно – лучше крепким в горе будь» – Шота Руставели, – произнесла она твёрдо, сжимая в руках гранат. Его красный сок закапал на её прекрасное белое платье, оставляя уродливые следы. – Мы и будем крепкими в горе, как нам завещал поэт. А этот гранат и его сок пусть станут нашей плотью и кровью.
Сотские сделали шаг вперёд, но на этот раз их остановили уже братья Адамяны. Шеф жандармов по-прежнему не шевелился.
Тогда Катя подняла гранат в воздух и обернулась к зрителям, весело смеясь.
– Сок граната – это наша кровь, Вячеслав Константинович, – продолжила она резво. – Кровь, которую вы прольёте, пока будете с нами бороться. Ведь мы, горцы, гордый народ. Мы никогда вам не подчинимся.
Она только закончила говорить, а из-за кулис уже зазвучала переливистая национальная музыка, и ансамбль из четырёх человек затанцевал под рачули. Все они носили костюмы и папахи, которые дружно отшвырнули в воздух во время одного из танцевальных движений и в один голос «хей-хейкнули». Самый крайний из них стал махать белым платком и громко зазывать народ, и даже девушка в конечном счёте отложила тарелку с гранатом и сладостями и тоже присоединилась, встав прямо посередине.
Помешательство усилилось, когда люди стали хлопать и свистеть в знак поддержки, а кто-то даже поднялся на сцену и пристал к смельчакам. Впрочем, они потом сами спустились к толпе, и танец расширился с неимоверной силой. Открытый протест политике государя был ясен и прост для всех, включая императорского посланника.
Арсен Вазгенович, не теряя больше времени, предупредительно выстрелил в воздух и бросился бы к заводилам вместе с сотскими, если бы Вячеслав Константинович неожиданно не остановил его, преградив дорогу.
– Нет, – отрезал он решительно. – Не сейчас. Подождём, пока они закончат танцевать.
– Ваше благородие! – возмутился становой, слишком долго продумывавший этот день, чтобы так просто сдаться. – Они ослушались вас! Они ослушались государя!
– Ты хочешь стрелять по невинным людям, милейший? – засерчал Плеве, хотя голос у него дрожал. Сколько же усилий ему требовалось, чтобы держать себя в руках? – Разве этого ждёт от нас Его Величество?