Мариам Гвасалия – Кого выбирает Бог? (страница 2)

В классе повисла тишина, младшие дети обернулись и смотрели на Давида с испугом, кто-то из старших хмыкнул. Отец Андрей не рассердился, он снял очки, протер их и снова надел.

– Это хороший вопрос, Давид, – сказал он спокойно. – Очень честный… и знаешь, многие взрослые задают его. Как Бог мог избрать такого человека?

Он встал из-за стола и прошелся между рядами.

– Понимаешь, Бог выбирает не тех, кто никогда не ошибается. Таких просто нет. Бог выбирает тех, кто умеет возвращаться. Кто умеет сказать: «Я согрешил». Кто не прячет свое лицо, а поднимает его к небу даже тогда, когда руки по локоть в грязи.

– Но это же не героизм, – возразил Давид. – Это слабость: сделал гадость, а потом пришел и поплакал. Герой – это тот, кто сразу поступает правильно.

– А ты всегда поступаешь правильно? – мягко спросил отец Андрей.

Давид открыл рот и закрыл. Вспомнил, как на прошлой неделе стер домашнее задание у Влада, когда тот полез на его место. Как соврал маме, что уже сделал уроки. Как намеренно не сказал бабушке, что у нее горит суп, потому что был занят игрой на телефоне.

– Нет – сказал он тихо. – Не всегда.

– Вот видишь, – кивнул отец Андрей. – И я не всегда, и никто из нас. Величие царя Давида не в том, что он был безгрешным. Величие его в том, что он не боялся показывать Богу свое настоящее лицо. Когда ему было радостно, он плясал. Когда было больно, он плакал. Когда было стыдно, он падал на колени, и он никогда, слышишь, никогда не говорил Богу: «Отстань от меня, я сам».

Давид опустил глаза, ему стало неловко, но где-то глубоко внутри теплилась мысль: «Всё равно это не объясняет, почему мое имя – насмешка. Всё равно я не просил быть названным в честь этого странного царя».

После урока к нему подошел Влад. Оказывается, его мамаа тоже решила, что «ребенку надо приобщаться к культуре».

– Слышал, ты там царя Давида критиковал, – сказал Влад с усмешкой. – Прямо на уроке… смелый.

– Отстань – буркнул Давид.

– Да я не издеваюсь – Влад пожал плечами. – Я просто думаю: а зачем вообще во всем этом разбираться? Ну были какие-то древние евреи, ну воевали, ну молились. Сейчас-то что? Компьютер есть, футбол есть, зачем нам это всё?

Давид промолчал, но про себя подумал: «Он прав, зачем?»

***

Домой он пришел злой. Скинул кроссовки в прихожей, прошел на кухню, бросил рюкзак на пол. Мама на работе, папа еще не вернулся. На столе лежит записка: «Сынок, в холодильнике котлеты, разогрей. Я вернусь после девяти. Люблю».

Давид котлеты разогревать не стал. Он прошел в свою комнату, сел на кровать и уставился в стену. На стене висел плакат с футболистом, его кумиром, который забивал голы и никогда не плакал. Рядом стоял компьютер, на полке лежали книги по астрономии. Всё это было его настоящей жизнью, а эта воскресная школа, эти псалмы, эти пророки – они были чужими, навязанными, как одежда, которую тебе покупают на вырост: велика, жмет, сидит криво.

Он достал из рюкзака книгу, которую дали в воскресной школе. Она называлась «Жития святых и история царей». На обложке картина: старик в короне, с седой бородой, сидит и играет на арфе. Выглядело всё это старомодно и скучно.

– Тоже мне, царь – пробормотал Давид, листая страницы. – На арфе играть каждый может.

Он наткнулся на главу, где описывалась история с Вирсавией, прочитал несколько абзацев: как Давид увидел женщину, как послал за ней, как потом отправил ее мужа на верную смерть.

– Вот – сказал Давид вслух, чувствуя, как внутри поднимается злость. – Вот он какой, «человек по сердцу Божию». Убийца и развратник, и в честь него меня назвали.

Он захлопнул книгу, размахнулся и швырнул ее в угол комнаты, где уже валялись неубранные носки, старые тетрадки и сломанный дрон. Книга упала на плед, раскрылась на середине, и оттуда выглянула иллюстрация: молодой пастух с пращой, идущий на великана.

Давид посмотрел на эту картинку и вдруг подумал: «А почему он вообще пошел на этого Голиафа? Все же боялись. Царь боялся, войско боялось, а он нет».

Ответа не последовало, и это раздражало еще больше.

Он натянул кеды, надел худи и решил, что пойдет во двор, встретится с друзьями, поиграют с мячом, и забудет про эту сказочную книгу, про воскресную школу, про имя, которое его тяготит, как камень на шее.

Он подошёл к двери – привычной, знакомой до мелочей: тёмно‑серая матовая поверхность, едва заметные царапины у нижней петли, оставленные котом ещё в прошлом году. Давид взялся за ручку – холодную, гладкую, с лёгким металлическим отблеском. Под пальцами привычно ощущалась микрорельеф поверхности и едва уловимая вибрация от работы системы климат‑контроля здания.

Он повернул ручку вниз – привычно, без усилий, как делал сотни раз: утром, отправляясь в школу, вечером, возвращаясь домой, ночью, когда идёт на кухню за стаканом воды. Раздался знакомый щелчок замка, почти незаметный, но такой родной – звук, который всегда означал: «Ты дома».

Давид слегка толкнул дверь, приоткрывая её… и замер, что‑то пошло не так.

Вместо привычного вида коридора – с его бежевыми стенами, умными светильниками, мягко реагирующими на движение, и глянцевым полом, отражающим голографические проекции – его встретил свет. Не просто яркий свет, а нечто совершенно иное: густой, плотный, живой. Он лился из проёма, словно жидкое золото, переливаясь всеми оттенками – от ослепительно белого до янтарно‑золотого и нежно‑розового у краёв.

Давид почувствовал, как по коже пробежали мурашки – не от холода, а от странного, необъяснимого ощущения. Воздух вокруг двери изменился: вместо стерильного микроклимата квартиры с едва уловимым ароматом лаванды из диффузора он ощутил тепло, почти горячее дыхание, насыщенное незнакомыми запахами – сухими травами, нагретым камнем, чем‑то пряным и древним.

Ручка в руке вдруг задрожала, запульсировала слабым ритмом, будто в ней забилось сердце. Металл больше не был холодным, он нагревался, вибрировал, передавая эти колебания по пальцам, вверх по руке, вызывая странное покалывание в предплечье.

Дверь перестала быть дверью, она больше не отделяла комнату от коридора, она стала порогом, границей между мирами.

Давид инстинктивно вцепился в ручку крепче, пытаясь вернуть привычную реальность, но та ускользала. Края дверного проёма начали искривляться, словно расплавляясь под воздействием незримого жара. Линия стыка между рамой и стеной размылась, растворилась в сиянии.

Яркий, слепящий, солнечный свет ударил в лицо с такой силой, что Давид зажмурился. В ушах зазвучала странная мелодия: не из динамиков смартфона, не из радиоволн мегаполиса, а будто сама природа напевала древний гимн: шелест ветра, далёкое ржание лошадей, крики птиц, которых он никогда не слышал.

Давид сделал шаг вперёд, выставляя руки, чтобы не упасть. Нога опустилась не на гладкий ламинат квартиры будущего – она опустилась на горячий песок, обжигающий даже сквозь подошвы ботинок.

Когда он наконец решился открыть глаза, перед ним раскинулась картина, будто сошедшая со страниц старинной книги:

▫

золотистые пески пустыни плавно переходили в холмы, покрытые редкой зеленью;

▫

вдали виднелись шатры кочевников, над которыми вился дымок от очагов;

▫

по тропе, извивающейся между дюнами, шла группа людей в длинных льняных одеждах, с посохами в руках;

▫

над головой бескрайнее лазурное небо без единого следа самолётов или дронов, только ястреб кружил в вышине;

▫

в воздухе витал аромат сухих трав, ладана и чего‑то ещё древнего, забытого миром технологий.

Давид обернулся, дверь, через которую он вошёл, исчезла, на её месте рос одинокий тамариск2, шелестевший листьями на ветру, словно говоря: «Ты в другом времени, путник. В эпохе, где цари правят не законами алгоритмов, а мудростью и верой».

Он провёл рукой по лицу, пытаясь осознать происходящее. Часы на запястье мигали ошибкой синхронизации, а голографический помощник молчал, здесь не было сетей, спутников, искусственного интеллекта. Только солнце, песок и ветер, который, казалось, шептал ему на ухо слова древней песни:

«Из века в век, из тьмы в рассвет,

Где меч и псалмы – один завет,

Ты призван туда, где Давид поёт,

И время иное тебя зовёт…»

Давид глубоко вдохнул этот новый воздух – воздух эпохи, где чудеса были частью повседневности, а судьба человека писалась не кодом, а звёздами. Он сделал первый шаг вперёд, навстречу неизвестности, чувствуя, как песок прошлого принимает его следы – следы гостя из далёкого будущего.

ГЛАВА 2

Первое, что понял Давид – он здесь чужой. Это было не просто ощущение, а знание, которое впиталось в кожу вместе с горячим воздухом, въелось в ноздри вместе с запахом сухой травы, зазвенело в ушах вместе с непривычной тишиной. Здесь не было ни гудков машин, ни привычного фонового гула мегаполиса, ни даже далёкого рокота ветрогенераторов, который он слышал с рождения. Здесь настала лишь тишина – настоящая, древняя, пугающая.

Давид стоял на песчаном склоне и пытался дышать ровно, сердце колотилось где-то в горле. Пальцы всё ещё сжимали воздух – там, где секунду назад была холодная металлическая ручка двери. Он разжал ладонь, посмотрел на неё. Кожа была обычной, но почему-то казалась чужой, будто он смотрел на свои руки со стороны.