Мариам Гвасалия – Кого выбирает Бог? (страница 1)

Мариам Гвасалия

Кого выбирает Бог?

☦

Давид, который не хотел быть Давидом

2026 – I век до н.э.

ГЛАВА 1

Давид проснулся от того, что кто-то снова назвал его царем.

Нет, никто не стоял над его кроватью, просто будильник на телефоне прозвенел мелодией, которую поставил папа – церковным хором. Давид ненавидел эту мелодию. Он сонным движением смахнул экран, и на заставке высветилось уведомление из школьного чата. Кто-то отправил мем: на картинке нарисован бородатый мужчина в короне с арфой, а подпись гласит: «Царь Давид, когда узнал, что его именем назвали парня из 5Б».

Давид стиснул зубы, это уже третий мем за неделю. Автор – Влад Новиков, его одноклассник, который сидит с ним за одной партой и считает себя главным остряком школы.

– Ну чего ты злишься? – сказал ему вчера Влад, когда Давид попытался стереть с доски надпись «Давид – царь колхоза». – Это же просто имя, у нас вон Арсений есть, его креветкой дразнят, а ты – царь, наоборот, должен гордиться!

Давид тогда ничего не ответил, лишь уткнулся в телефон и сделал вид, что занят, но внутри всё кипело. Какая разница, кем был тот древний царь? Сейчас 2026 год, люди летают на дронах, играют в киберспорт, снимают ролики в социальные сети, а он ходит с именем, которое звучит так, будто его выкопали из археологического раскопа.

Его полное имя Давид Аркадьевич Громов. Аркадьевич – это еще куда ни шло, а вот Давид… Давид – это как клеймо, как будто родители с самого рождения записали его в какой-то клуб, куда он не просился.

В ванной, глядя в зеркало, Давид провел рукой по своим темным, вечно торчащим в разные стороны волосам. Ему десять лет. Недавно отпраздновал день рождения с тортом, с друзьями, с подарками, но даже в день рождения, когда все кричали «С днем рождения, Давид!», он внутренне вздрагивал. Ему казалось, что в слове «Давид» есть что-то тяжелое, неуклюжее, старомодное, как мешок с песком.

В школе он пытался сокращать имя, говорил: «Зовите меня просто Дэв», но приживалось плохо. Учителя все равно называли по журналу – Давид, а Влад тут же подхватывал: «О, наш Дэв! А где Голиаф?».

Давид знал, что Влад на самом деле не злой, просто так принято: если у тебя есть что-то особенное – имя, очки, фамилия, которая смешно звучит – это становится мишенью, и ты либо учишься отшучиваться, либо молчишь и терпишь. Давид обычно молчал и терпел, а дома, закрывшись в комнате, колотил подушку или с яростью накручивал мяч на палец, пока тот не начинал жужжать.

– Почему меня нельзя было назвать просто Сашей? – спросил он однажды маму.

Мама посмотрела на него с удивлением, она мыла посуду, руки у нее в пене, и она на секунду замерла.

– Сашей? – переспросила она. – А что в Саше особенного?

– Ничего, – сказал Давид. – В том-то и дело, никто не смеется над Сашами.

Мама выключила воду, вытерла руки и присела рядом с ним за кухонным столом. Она была невысокой, круглолицей, с мягкими руками, которые пахли яблоками и мукой.

– Давид, – сказала она тихо, – ты знаешь, как долго мы с папой выбирали тебе имя?

– Долго? – буркнул Давид. – И выбрали самое странное…

– Мы выбрали его не просто так… когда ты родился, ты был такой… неспокойный. Всё время плакал, не спал ночами, а бабушка твоя, моя мама, сказала: «Он у вас борец, назовите его в честь царя Давида, тот тоже был борцом: сначала с медведями и львами, а потом с самим собой».

Давид фыркнул.

– С собой не борются, с собой просто живут.

– Иногда, чтобы жить, нужно бороться, – ответила мама. – Но ты поймешь это позже.

Давид не хотел понимать позже. Он хотел, чтобы его перестали дразнить сейчас, чтобы в понедельник, когда он придет в класс, на доске не было глупых рисунков, чтобы на физкультуре, когда учитель вызывал его по фамилии, кто-нибудь снова не крикнул из строя: «Громов, а где твоя праща1?»

– Мам, а зачем вообще нужны все эти библейские истории? – спросил он тогда. – Ну был какой-то царь три тысячи лет назад, ну убил кого-то камнем, ну написал песен, какое это имеет отношение к нам сейчас?

Мама замялась, она не была богословом, она была технологом на хлебозаводе. Она верила в Бога просто, как верила в то, что солнце встанет утром, но объяснить это десятилетнему сыну, который требовал доказательств и логики, было трудно.

– Это наша история, – сказала она наконец. – Наша вера. Ты же не спрашиваешь, зачем Сталин Гитлера победил?

– Сталин – другое, – возразил Давид. – Сталин был реальный, его портреты есть, книги, а царь Давид… это же всё сказки.

Мама вздохнула, она не стала спорить, просто сказала:

– В воскресной школе тебе расскажут больше, папа уже договорился.

Давид чуть не застонал. Воскресная школа! Ему, десятилетнему мальчишке, который обожает футбол, компьютерные стратегии и научно-популярные ролики про космос, идти в воскресную школу! Это звучало как приговор, как ссылка в прошлое, от которого он так старался отгородиться.

Воскресная школа находилась при старом храме в центре района. Храм сложен из красного кирпича еще до революции, у него золотистые купола и высокая колокольня, на которой иногда играли колокола таким звоном, что у Давида закладывало уши, когда они с мамой проходили мимо по дороге в торговый центр.

Давид был в этом храме всего несколько раз: на крещении двоюродной сестры, когда ему было пять, и на Пасху, когда бабушка заставляла всех идти «освящать куличи». Тогда он еще ничего не понимал и просто крутил головой, разглядывая золотые оклады икон и бородатых мужчин в странных одеждах, которые что-то читали на непонятном языке.

Теперь же ему предстояло ходить туда каждую субботу. Два часа. Сидеть на жестких стульях, слушать про каких-то пророков, патриархов, царей, и всё это – добровольно-принудительно: потому что родители сказали: «Тебе надо знать свои корни», потому что бабушка сказала: «Внук должен вырасти христианином», потому что так надо.

Давид не понимал, почему надо. В классе из тридцати человек в церковь ходили, может быть, трое, и над ними тоже иногда посмеивались, но те трое были тихими, незаметными, они не высовывались. Они носили крестики под рубашками и никогда не лезли в драки. Давид не хотел быть таким. Он хотел быть быстрым, громким, заметным. Он хотел, чтобы его уважали не за имя, а за то, какой он есть.

Но родители были непреклонны.

– Ты крещеный человек, – сказал папа. Он был высоким, серьезным, работал в строительной компании и не любил, когда с ним спорили. – Крестили тебя не просто так, у тебя есть небесный покровитель, ты должен знать, кто это.

– Я знаю, – буркнул Давид. – Царь Давид, который убивал и потом плакал.

– Вот именно, – сказал папа. – Который убивал, потом плакал, потом становился лучше – это и есть жизнь. Не думай, что ты умнее всех.

Давид замолчал, спорить с папой бесполезно.

***

В первую субботу сентября Давид сидел в воскресной школе на последней парте. Помещение было светлым, но казенным: беленые стены, деревянные стулья, доска с мелом, на которой кто-то старательно вывел тему урока: «Введение в Ветхий Завет. Цари Израильские».

Детей было человек пятнадцать. Младшие, лет семи-восьми, сидели впереди и слушали с открытыми ртами. Старшие, как Давид, расположились сзади. Кто-то листал телефон под партой, кто-то рисовал в тетрадке.

Учителя звали отец Андрей – это был молодой священник с небольшой бородкой, в очках, которые то и дело сползали на нос. Он говорил тихо, спокойно, без криков и назиданий. Давид почему-то ожидал, что священник будет громким, как на проповеди в храме, но отец Андрей говорил так, будто разговаривал с каждым лично.

– Сегодня мы начинаем большой разговор о царе Давиде – сказал он, поправляя очки. – Человеке удивительной судьбы. Пастух, который стал царем. Воин, который сложил оружие, чтобы петь Богу. Грешник, который падал так глубоко, как, наверное, никто из нас, и восставал так высоко, что его песни до сих пор поются в каждом храме.

Давид слушал вполуха, он крутил в руках ручку и смотрел в окно, где по карнизу ходил голубь.

«Пастух, царь, грешник… – думает он. – Обычный человек, каких много, только почему-то его поставили на пьедестал».

Отец Андрей начал рассказывать о том, как пророк Самуил пришел в Вифлеем, чтобы помазать нового царя, как проходили мимо него старшие братья Давида – сильные, красивые, статные, и как Бог сказал пророку: «Не смотри на внешность, Я смотрю на сердце».

– И тогда привели самого младшего, – говорит отец Андрей, – пастуха, который пас овец в поле, румяного, светлоглазого, и Бог сказал: «Вот он, помажь его», потому что сердце этого юноши открыто Богу.

Давид слушает и чувствует, как в нем поднимается глухое раздражение, опять эти красивые сказки.

«Сердце, открытое Богу». Что это вообще значит? Как можно измерить сердце? Может, у того пастуха просто не было выбора, вот он и придумал себе Бога, чтобы не скучать в поле.

Когда отец Андрей закончил первую часть рассказа и спросил, есть ли вопросы, Давид поднял руку.

– Давид? – удивился священник. – Слушаю тебя.

– Я не понимаю, – сказал Давид, чувствуя, как щеки начинают гореть, но остановиться уже не мог. – Зачем нам всё это? Ну помазали какого-то пастуха, ну стал он царем, что в нем такого особенного? Он же потом… – Давид запнулся, но решил идти до конца. – Он же потом отобрал жену у другого и мужа ее убил, как такого человека можно называть героем? Как Бог мог выбрать такого?