Мариа Армлин – Общество грез (страница 8)

– Лиам, малыш, что с тобой? Я знаю, ты скучаешь по Питеру и Колину, но мы будем с ними видеться, я тебе обещаю, – не выдержав этой картины, она подбежала ко мне и начала крепко- крепко обнимать.

– Мам, мне кажется, я никому не нужен, – я говорил быстро, чтобы она меня не перебивала. Иногда кажется, что все ждут от тебя советов или утешения, а тебе просто нужно, чтобы тебя выслушали. – Дядя Питер любит Колина и меня, нам было очень весело, но я не понимаю, почему я не могу получить этого от Уильяма? Я сделал что-то плохое? Может, я его обидел? Он же такой добрый, почему он так жесток со мной, я же его сын. Единственный сын. И я страдаю. Он нужен мне, а я ему нет. Это ранит меня.

Я не мог больше сказать ни слова, потому что меня захлестнули слёзы, и я рыдал, выплескивая всю боль,

накопившуюся за много лет. Я сам удивился тому, насколько чётко и ясно выразил свои мысли, словно готовился к этому разговору всю жизнь. Видимо, это не оставило маму равнодушной. Страшно не тогда, когда ты настолько зол, что готов разрушить всё вокруг, а когда ты настолько спокоен, что разрушение происходит внутри тебя, стремительно и безжалостно.

– Малыш, он очень тебя любит, просто ему в жизни пришлось очень тяжко. Но помнишь, даже после самого сильного дождя появляется радуга, и когда-нибудь эта радуга обязательно появится и в нашем доме, будь уверен.

Мама уложила меня на диван, укрыла одеялом, окружила своей любовью и крепкими объятиями. Так я и проспал до самого утра, омытый своими и мамиными слезами.

Проснулся я довольно поздно, но никто не торопил меня вставать. В нашей семье всегда очень бережно относились к личному пространству каждого, даже слишком. Иногда казалось, что это чрезмерное уважение перерастало в наглое безразличие.

Я не выспался, но что-то невидимое заставило меня проснуться и, словно в полусне, пройти в кабинет отца. Если бы я знал, что мне предстоит услышать, я бы предпочел оглохнуть.

В кабинете сидели мама и папа. Я удивился, что он разрешил ей зайти, но потом смекнул, что она и не спрашивала разрешения. Этот факт заставил меня нервничать настолько сильно, что мне казалось, их прервет бешеный стук моего сердца или же начнется приступ астмы.

– Уильям, он же твой сын! Он страдает! Не будь таким эгоистом, я понимаю, тебе тяжело, но ты не можешь так поступать с ним. Он не знает всего, что произошло, и принимает всё на свой счёт, – мама старалась говорить как можно тише, словно боясь, что их разговор может кто-то подслушать.

– Оливия, милая… но он так похож на него, особенно эти зеленые глаза! Я не могу смотреть на них… Они напоминают мне

обо всём, и это разрывает мне сердце, – жалобно прошептал отец, его голос дрожал от боли.

Я всегда знал, что мой отец не был таким весёлым, как дядя Питер, но и таким подавленным, словно лишённым жизни, я его никогда не видел. Его ярко-голубые глаза, которые раньше казались мне бескрайним океаном, теперь были тусклыми, как тёмное море перед бурей, готовое унести все силы и надежды.

– Пусть лучше твоё сердце разрывается, чем его, – не выдержав, с горечью прокричала мама, и её слова эхом разнеслись по кабинету. – Это не его вина, что ты взваливаешь на него все ошибки прошлого. Я устала тебя жалеть и понимать, мальчику нужен отец, и так получилось, что его отец – ТЫ, – она особенно выделила местоимение «ты», словно желая разбудить его от длительного сна, сжав в этих словах всю свою боль и ярость.

– Прости меня, Оливия, но это сильнее меня, ты ведь знаешь, как я его любил… Лиам напоминает мне обо всём, и я не могу смотреть на него, не ощущая, как снова возвращается эта невыносимая боль. Каждый раз при виде его, вся тяжесть утраты накрывает меня с новой силой. Поэтому я прячусь здесь, в этом кабинете, подальше от всего, – отец произносил эти слова так, что они прозвучали как крик души, как будто он сам осознавал всю жестокость и беспощадность по отношению ко мне, но не мог найти другого выхода.

Мама не могла долго злиться на него, особенно когда чувствовала, как сильно он нуждается в её поддержке. Она подошла к нему, обняла его, и её голос стал нежным и успокаивающим, как прежде.

– Ты думаешь, я не разделяю твоих чувств? – сказала она мягко. – Да, у него такие же глаза, как у того, кого ты любил. Но разве ты думаешь, что этот человек был бы счастлив видеть тебя таким? Он бы разозлился на тебя, если бы знал, как любовь к нему сделала тебя тенью того человека, которым ты был раньше.

– Ты права, – тихо ответил он, как будто сам себя уговаривая поверить в то, что он говорил. – Я постараюсь сделать всё, что в

моих силах. Лиам заслуживает заботливого отца, каким был для меня мой.

Эти слова не принесли мне утешения, ведь я понял, что он хочет лишь притворяться хорошим отцом, а не быть им на самом деле. Но, как говорится, когда ты в пустыне и хочешь пить, ты не мечтаешь о реке, а утоляешь жажду даже из маленькой лужицы. Разница, конечно, есть, но, если не испить хотя бы из этой лужи, ты просто погибнешь. Именно так я себя и чувствовал – мне нужна была отцовская любовь, даже если она была фальшивой.

Не успел я отойти от двери, как меня чуть не сбила с ног служанка, в панике кричавшая:

– Мистер Дэвис, вам письмо! Говорят, это срочно, дело жизни и смерти!

Отец снова запер двери, но, к удивлению мамы, разрешил ей прочитать письмо вслух.

– Ты уверен, Уильям? Я ведь говорила тебе, что не хочу ничего об этом знать, – неуверенно переспросила она, но в её голосе уже звучала растерянность.

– Я больше не могу нести это бремя в одиночку, мне нужна твоя поддержка, как когда-то твой отец поддерживал меня, – слабо прошептал он.

Мама сделала паузу, а затем с горечью в сердце произнесла:

– Он делал даже больше, чем следовало, именно благодаря вашим совместным стараниям нас и не принимают в обществе. Еще и сестричка, глупая наивная девчонка, строящая воздушные замки. Пособников у вас было много, но я в этом никогда не хотела участвовать, – сказала она и принялась за чтение, шокируя каждым словом всех нас троих, и я невольно замер, разбирая каждое из них. Они не знали, что я всё слышу, но, возможно, это и к лучшему. Как говорил дядя Питер: «Нет свободнее и счастливее человека, чем человек без тайн.»

Мама начала читать:

«Дорогой Уильям, пишу тебе в последний раз, мои дела очень плохи. Извини, что не соблюдаю формальности и не задаю пустых вопросов, на которые вряд ли можно получить искренний

ответ. У меня мало времени, чтобы написать это письмо, надеюсь, ты получишь его вовремя. Если нет, не знаю, что будет с нашим бедным Бомани. Я тяжело больна, хозяева были добры ко мне, но их усилия не принесли результата. Болезнь прогрессирует, и мне осталось всего несколько недель. Я прошу тебя выполнить обещание, которое ты ему дал. Умоляю, приезжай и забери Бомани, тогда я смогу спокойно уйти. Пусть он служит тебе, это твоё право. Только не оставляй его здесь одного. Он будет в безопасности только с тобой.

С надеждой, Ифе.»

Мама резко замолчала, и тишина, тяжёлая и удушающая, поглотила весь дом. Это молчание длилось всего пять минут, но мне казалось, что прошла целая вечность. Кто такой этот Бомани и какое отношение он имеет к моему отцу? Кто такая Ифе и почему она должна указывать моему отцу, что делать? Мой мозг разрывался от этих мучительных вопросов и вчерашних переживаний, когда я вдруг услышал уверенный, решительный голос Уильяма.

– Я должен ехать, Оливия. Я обещал, это последнее, что я ему пообещал, и я сдержу свое слово. Может быть, тогда я смогу простить себя и наконец перестать винить себя за ошибки прошлого.

– Мы и так скрылись от всего мира в надежде, что эта история забудется. А ты снова хочешь её воскресить? А что будет с твоим сыном? Ты подумал об этом? У него и так нет друзей, и только благодаря усилиям Джулии и Питера его принимают в свете. А что будет, когда Бомани приедет к нам? Ты можешь относиться к нему как к слуге, или ты заставишь своего сына стать таким же изгоем, как и… – но отец закрыл ей рот рукой, потому что она не успокаивалась и продолжала твердить что-то без остановки.

– Ты можешь принять это или нет – дело твое. Но я всё равно поеду, с твоим согласием или без. А если мой сын так же умен, как и я, ему будет всё равно на это общество. Я сдержу свое обещание, – сухо отрезал он, не давая ей перебить себя.

Я стоял, застыв у двери, словно парализованный, и мне казалось, что, если бы меня сейчас сбросили с утёса, я бы ничего не почувствовал. Иногда душевные страдания становятся настолько сильными, что твоя физическая оболочка теряет способность что-либо ощущать. Впервые в жизни я видел, как ссорятся мои родители. Они не понимают, что моё сердце создано из их любви, я – часть Оливии и Уильяма. Когда они ссорятся, моё сердце разрывается на части, потому что в такие моменты я не хочу быть частью ни одного из них, но это невозможно. Неужели всему виной я? Но подождите, кто такой Бомани? Может, дело в нём?

От моих размышлений меня отвлекла мама, выбежавшая из кабинета вся в слезах. Она не заметила меня, поглощённая своей драмой. Когда ты теряешься и не можешь найти выход, единственным разумным решением кажется избегать этого мира и его обитателей, до тех пор, пока ты вновь не обретешь себя. Мир мамы перевернулся с ног на голову, и я понял, насколько всё серьёзно, раз ее душевные муки она поставила на пьедестал, загораживая мои.