Мариа Армлин – Общество грез (страница 7)

– Эй, сопляк, это твой отец, тот самый Уильям Дэвис, писатель?

Я сдержался, стараясь не выдать волнения. Стремясь показать, что меня не цепляют его слова, я ответил:

– Да, мой отец Уильям Дэвис. Прошу прощения, я опаздываю, джентльмены, – сухо отрезал я.

– Какие мы культурные, это тебя твои рабы научили? – громко начали хохотать они. Дядя Питер был прав, есть категория людей, которым никогда не стать джентльменами, и с такими нужно разговаривать на их языке варваров.

– А тебя учат твои слуги? Я думал, образование получают от других источников, – дерзко съязвил я, прямо глядя ему в глаза.

– Послушай, ублюдок, передай своему папаше, чтобы он не увлекался рабами, а то твоя мамаша может подхватить заразу, – второй, подтянувшись, добавил с угрозой.

Теперь к ним присоединились еще четверо таких же долговязых парней, и ситуация начала выходить из-под контроля.

Вокруг раздавался громкий хохот, похожий на вой обезумевших койотов, и я понял, что оказался в центре этой травли. Дядя Питер всегда говорил, что, если кто-то задевает твоих близких, ты имеешь право дать им отпор и будешь прав. Но что делать, если их шестеро, а ты один? С ними не поборешься, да и я не был уверен, что смогу победить, когда мне не с чем и не с кем защищаться.

Я предпочел сохранять спокойствие, хотя внутри у меня все кипело. Мне хотелось ввязаться в драку, дать им понять, что они выбрали не того соперника, но я знал, что для меня это может плохо кончиться. Поэтому я предпочел не вступать в перепалку и остаться джентльменом, желающим пройти вперед. Однако мальчики бывают очень жестокими. Я знал, что жестокими становятся те, кто не может найти выход из собственной боли, те, кто теряет контроль над собой. Но эта информация не могла мне никак помочь, потому что даже если бы я знал, что их делает такими несчастными, озвучив это, я все равно получил бы трепку. Задаваясь вопросом, как бы поступил дядя Питер, окажись он на моем месте, я ничего не успел сделать. Изо всех сил я пытался сохранить достоинство, но как только раздались эти слова: «Я научу тебя, как обращаться с рабами» – удар, «Любишь играть с

рабами, люби и получать тумаки» – второй удар, я понял, что оказался в ловушке. Удары следовали один за другим, пока, наконец, не подбежали преподаватели и не разняли эту шайку озлобленных дикарей. Я не мог даже открыть глаза, весь в крови, с опухшими губами, не мог говорить – только выплёвывал молочные зубы. Самое удивительное, что мне не было больно в физическом смысле. Я плавал в крови, но внутренняя боль, эта безысходность, которая давила на меня, захлестнула всё собой, и я понимал, что это не пройдёт. Это была не просто боль, а какая- то дыра внутри, которая с каждым ударом становилась только глубже.

В первый раз я понял, что с этим миром что-то не так, когда гулял с дядей Питером и Колином. Тетя Джулия уговорила

родителей в качестве поощрения за хорошее поведение разрешить мне поехать с ними в Нью-Йорк на три дня. Я думал, что это будет увлекательное приключение, которое я запомню на всю жизнь. И, к сожалению, так и случилось… Я его так и не смог забыть, как бы ни старался.

На обратном пути по настоянию тёти Джулии мы зашли к известному портному, чтобы заказать Колину костюм, который должен был придать ему хоть немного брутальности. Всё это казалось таким обыденным и безобидным, но картина, которая врезалась мне в память, и травмировала мою детскую психику, была связана с одним из влиятельных людей Америки и его рабом. Как только мы подошли к ателье, этот мужчина выходил оттуда, а рядом с ним шёл высокий темнокожий мужчина.

– Сэр, вы забыли заплатить за серый костюм, – вдруг за ними выбежал помощник портного.

– Извини, Билли, это всё из-за этого ублюдка, вечно путается под ногами, и я всё забываю, держи, – сказал мужчина и, достав откуда-то кнут, начал безжалостно бить своего раба.

Тот стоял, держа коробки, не шевелясь, и лишь корчился от боли. В этот момент его одежда пропиталась кровью, а хозяин продолжал ругаться, даже не замечая, что человек, стоявший рядом с ним, буквально истекал кровью, не в силах сопротивляться. Я не мог поверить в то, что происходило. В нашем доме к слугам всегда относились с уважением, мы заботились о них, не использовали слова вроде «раб», потому что они были частью нашей семьи. Мы знали, что они наши помощники, о здоровье которых мы должны заботиться, а не безвольные куклы, которые должны терпеть подобного рода унижения. Но я никогда не думал, а как бы они хотели жить, если бы имели на это право. Явно не так, как этот бедный окровавленный человек.

Но что меня по-настоящему потрясло, так это реакция окружающих. Никто не вмешался. Никто не попытался остановить это насилие. Люди просто проходили мимо, некоторые даже невозмутимо замечали: «Сколько хлопот от этих

рабов», – поддерживая хозяина. Даже дядя Питер, которого я всегда считал человеком с высоким чувством справедливости, ничего не сделал. Он молчал и продолжал идти, как и все остальные.

Я не знал, как мне реагировать, как будто этот момент разрушил всё, что я знал о мире. Я видел, как сильно может страдать человек, и не знал, как ему помочь. Почему никто не вмешался? Почему все продолжали молчать? Моя душа буквально кричала от боли и растерянности, а мир вокруг меня казался таким холодным и чужим.

Дядя Питер быстро вывел нас из этого ада, но звук хлыста, ударяющегося о голую кожу, преследовал меня долгие месяцы, всплывая в самых страшных ночных кошмарах. Мы шли, крепко держась за руку дяди Питера и испуганно оглядываясь по сторонам, чтобы ни один псих не напал на нас с кнутом.

– Папа, разве можно так обращаться с людьми? – наконец, немного успокоившись, спросил Колин.

Дядя Питер всегда был человеком, который тщательно обдумывал каждый свой ответ, прежде чем заговорить, поэтому мы не торопили его, давая время собраться с мыслями.

– Знаете, этот мир не так прост. Есть две категории людей: счастливые и несчастные. Счастливых любили родители, учили добру, уважению, состраданию. Именно поэтому у них доброе сердце, и они не хотят причинять боль другим. А вот несчастные люди… Их часто били в детстве, не любили родители, издевались сверстники. Они росли в окружении насилия и агрессии, и у них не было шанса вырасти хорошими людьми. Чтобы выбраться из этого ада, нужно быть очень сильным и храбрым. Но, к сожалению, многие несчастные люди сдаются, позволяя злу поглотить полностью их сердца и разум, потому что так проще,

– сказал дядя Питер с такой глубокой грустью, что я почувствовал острую боль. Но Колин не сдавался:

– То есть любой несчастный может подойти и избить меня кнутом?

– Нет, сынок, если кто-то это сделает, он будет сурово наказан,

– ответил дядя Питер, как всегда спокойно и уверенно. Он никогда не перебивал нас, даже если тема разговора была ему неприятна, всегда стараясь, чтобы мы поняли всё, что нас волновало.

– Но тогда почему никто не помог тому мужчине? – продолжал Колин.

Дядя Питер снова задумался, и его лицо стало еще более печальным.

– Потому что он темнокожий, а бьёт его белый хозяин. Согласен, звучит глупо. Но если ты белый, обеспеченный человек, считающий, что закон не для тебя писан, то, к сожалению, у тебя есть шанс делать всё, что хочешь, если твои поступки не задевают таких же белых людей, как ты, – сказал дядя Питер, и я почувствовал, как тяжело ему говорить об этом. Это была правда, с которой я не знал, что делать.

– Но, папа, почему они это терпят? Будь я на его месте, я бы дал сдачи этому старику, ведь он такой высокий, а руки у него такие сильные, что одним ударом он мог бы его прикончить, – продолжал Колин, не веря словам дяди Питера.

– Это самоубийство, сынок, потому что сейчас сила у того, у кого есть оружие. И оно в руках таких, как этот старик. Проблема в том, что такие, как этот темнокожий мужчина, считают себя слабее, но настанет день, когда они осознают свою силу, и тогда мы поплатимся за свои грязные игры, – сказал дядя Питер, закрывая тему, и я понял, что это не просто слова, а нечто гораздо более глубокое.

Эта сцена перевернула мой мир с ног на голову. Я впервые задумался о том, кто решил, что белый цвет важнее чёрного. Почему люди так одержимы этими цветами, почему вокруг так много несчастных и почему никто не пытается изменить этот ужасный порядок вещей? Всё казалось запутанным, несправедливым, и я не знал, что с этим делать.

Мои мысли прервались, когда мама, напуганная моим внешним видом, ворвалась в комнату. Она пыталась понять, что случилось, но я не хотел ей рассказывать, предпочитая говорить, что это просто очередные глупые мальчишки, которые меня задирают. С того дня мама перевела меня на домашнее обучение и наняла другого репетитора. Я был не против, потому что мир за пределами дома казался мне чужим и враждебным. Но, несмотря на это, мне так не хватало дяди Питера. Он бы точно знал, что делать в такой ситуации, он бы не позволил мне сдаться так просто. Но его не было рядом, и я остался один на один с этим миром.

Именно в ту ночь, когда терпение моей мамы лопнуло, она застала меня в гостиной, свернувшегося калачиком и горько рыдающего. Я всегда считал, что мама и папа – это единая команда, готовая оправдать друг друга в любой ситуации. Но я не учитывал один важный момент – я был клином между ними. Как в случае с бревном: когда бьешь топором по цельному бревну, образовывается трещина, и чем больше ударов наносишь, тем дальше отодвигаются части одного целого. И вот я и был той трещиной.