Мариа Армлин – До того, как мы станем лепестками роз (страница 2)

Её голос дрогнул, слова рассыпались, уступая место слезам. Я понял: на этом наш разговор окончен. Спустя столько лет эта рана оставалась свежей. Она просто научилась прятать её от посторонних глаз. И я не имел права настаивать на том, чтобы мама безропотно подчинилась моему любопытству.

— Прости, что расстроил тебя, мама… — прошептал я. — Я не буду сейчас расспрашивать о нём. Просто хочу, чтобы ты знала: мне предложили командировку в Армению, и я согласился. Папа успел рассказать, откуда вы с биологическим отцом родом. Возможно, мне удастся попасть и туда. Отец знал, что я не найду своего биологического папу в живых… Но мне всё равно важно попробовать узнать о нём хоть что-то. Если ты позволишь…

— Если тебе это действительно нужно, — только и сказала она, вытирая горькие слёзы. Затем резко встала и вышла из комнаты.

Вернулась она с сумкой, рука тревожно искала что-то ценное. Нащупав кошелек, она одним ловким движением открыла его и достала маленькую потрепанную фотографию, сделанную на «Polaroid». Мама протянула снимок мне и, погружённая в свои мысли, молча пошла заваривать кофе.

На обратной стороне фотографии стояла дата 6 декабря 1988г., Агарцин. На ней были изображены четверо: две юные девушки в элегантных пальто, из-под которых кокетливо выглядывали белоснежные платьица, и двое юношей в белых рубашках и клетчатых пиджаках, явно больших по размеру. Они крепко сжимали в руках букеты алых роз. На вид им всем было по восемнадцать лет. Они стояли плечом к плечу, счастливые и беззаботные, а их глаза светились предвкушением долгой и радостной жизни. За их спинами возвышались величественные горы, укутанные в золото и багрянец осени. Одной из этих девочек была мама. Я сразу узнал её, но, не считая возраста, казалось, это был совершенно другой человек. В её глазах горели искры, она вся светилась изнутри, отчего казалась ещё красивее. Неужели мама когда-то была такой беззаботной? Эта мысль казалась абсурдной. Я никогда не видел её такой. А рядом с ней стоял высокий, худощавый парень, который нежно склонил голову в её сторону, закрыв глаза в мечтательной улыбке. Я сразу понял: это и есть мой отец. Это было понятно с первого взгляда. Те же кудрявые волосы, та же улыбка, та же ямочка на щеках... Видимо, поэтому маме так нравилось, когда я улыбался.

«Улыбайся чаще, радость моя. Тебе так идет быть счастливым,» — говорила мне она.

Мама видела во мне его. И сейчас, разглядывая снимок, я будто смотрел на свою собственную фотографию из забытого школьного альбома.

Это было сложное утро, наполненное болью и недосказанностью, терпким ароматом черного кофе и отголосками прошлого. Но именно оно подарило мне хрупкую надежду — на прощение, на понимание, на освобождение от мучительных вопросов. Больше не было тайн между нами. И, я верил, что по возвращению из Армении, мы с мамой смогли бы сесть рядом у этих же окон — и продолжить наш неоконченный разговор уже без страха. А пока мы сидели друг напротив друга в звенящей тишине, из-за чего мир внутри меня бушевал, обостряя восприятия этого мгновения. Я слышал, как за окном уверено разучивают новую мелодию птицы, видел, как солнечные блики, словно играя в прятки, скользят по полированной поверхности стола, отражаясь в кофейных чашках, вдыхал густой аромат свежесваренного кофе, смешанный с едва уловимым запахом цветочных духов мамы, и ощущал в руках ее теплую руку, сжимающую так крепко, словно она пыталась заглушить свою и мою боль. Она не проронила ни слова, лишь смотрела на меня извиняющимся, полным раскаяния взглядом, в котором читалось: «Прости меня, сынок».

Мелисса

Зеркало в дамской комнате горячо любимого издательства HeartMetters было безупречно чистым — слишком честным, чтобы быть просто предметом интерьера. Оно не оставляло шансов спрятаться, смягчить углы или соврать самой себе. Для меня оно давно перестало быть просто отражающей поверхностью — скорее контрольной точкой, где я фиксировала собственные падения и редкие, выстраданные подъемы.

Сегодня я видела в нём только усталого человека, который разочаровался в любви и в людях. Но на этот раз мой спасательный круг на том краю улицы в виде моего жениха потонул, а разбушевавшиеся волны, почуяв свою вседозволенность и мою покорность, с новой силой наносили опустошающий удар, затягивая все сильнее и глубже в вихрь отчаяния, одиночества и тревог… Осознание этой необратимой утраты любимого человека, сворачивало чувственную, всеми покинутую, душу изнутри, оставляя один на один со своими проблемами в неравной битве за счастье...

Пытаясь разглядеть в отражении ярко искрящихся синих глаз силу, способную вытянуть мое сердце из зажатого до крови капкана любви, я с горечью отмечала, что ей было не справиться с такой сложной задачей. Это было последней каплей в моем океане оптимизма, высосанной жадной ненасытной коварной судьбой, ломающей все барьеры и рвы на пути к своей жестокой цели…Сломить меня.

Я всматривалась в свое отражение, а точнее в «остаток» вчерашнего человека, совсем не настроенного на бесцеремонно врывающийся, полный энтузиазма и новых знакомств, день. Бледное лицо, напоминавшее огромное полотно художника, кричащими штрихами отразившего последствия вчерашних переживаний: черная потекшая тушь на пол лица, отлично оттеняла ярко светящиеся голубые глаза, в которых до сих пор бушевали ураганы, угрожающе выражая боль с примесью злости и желания возмездия; роскошная помада от Dior, выигрышно смотревшаяся в любой ситуации, как мне казалось до этого момента, напоминала дешевую красную дорожку, которую второпях постелили от одного края уха до другого, пытаясь скрыть в своей тени искривленные от обид губы; аккуратно уложенные вчера в высокий хвост густые черные волосы, разлетелись в пух и прах, переживая опустошительное нашествие вражеской любви и дружбы, спустились словно потрепанный белый флаг, воспринятый врагом как признак слабости и наивности; а любимое голубое воздушное платье, в котором каждая почувствовала бы себя королевой, стало похоже на маскарадный костюм умершей невесты из культового мультфильма «Труп невесты» на Хеллоуин.

Смывая страдальческий макияж прохладной водой, ломающей непокорные лабиринты разума, и отрезвляющей истинное я, даю себе обещание, что больше не попадусь в ловушки, расставленные фальшивой любовью. Моя впечатлительная и романтичная натура, в поисках красивой и чистой любви, способна была приписать возвышенные качества существам, не обладающим и минимальным «набором» порядочного мужчины. Мой надежный залатанный после шторма корабль, устремившийся в мир истинной радости и волшебных грез, тонул каждый раз на пол пути, выбирая не тех пассажиров, с легкостью и пренебрежением крушивших все щедро предоставленные им мною блага. Пришло время отправиться в кругосветное путешествие под названием «Отпуск» для уединения и налаживания контакта с самой собой, чтобы исследовать глубины и потаенные желание неугомонной души…

В попытке привести свой внешний облик в нормальное человеческое состояние, я быстро намылила лицо дешевым мылом, с ярко выраженным запахом персика, смывая слой за слоем разочарование и обиду, пускающие извилистые длинные корни в самую глубь души, затем достаю быстрым взмахом руки косметичку и приступаю к своему повседневному макияжу, скрывающему признаки бессонной ночи и отравляющей хандры: лёгкий тон, тонкие черные стрелки, немного персиковых румян и полупрозрачный блеск для губ. Быстро распустив и расчесав непослушные густые волосы, струящиеся легкой волной до поясницы, и сменив одежду на перво попавшуюся футболку и джинсы, чудом оказавшиеся в сумке, я выбегаю на встречу к новой жизни, в которой нет больше места для мужчин.

— Мел, милая, я думал, ты забыла о нашей встрече после вчерашней вечеринки. Было довольно весело, — прозвучал задорный голос главного редактора Ноэля Адамяна, — кстати, прости за нетактичность, это Сэмюэль Смит. Он теперь с нами. Лучший фотограф, который вдохнет новую жизнь в наш журнал.

За столом сидел высокий молодой человек лет тридцати, одетый довольно просто, но со вкусом: коричневые брюки, бежевая футболка, коричневый пиджак в бежевую клетку. Темные локоны игриво блестели на солнце, медовые большие глаза излучали тепло и спокойствие, ободряющая улыбка внушала доверие. Он выглядел весьма чувственным и открытым человеком, но в то же время сдержанным и серьёзным. На миг мне показалось, что мы с ним уже виделись в этом кабинете, но это было невозможно. Смит был известной фигурой в мире искусства, поэтому мой разум, вечно паривший в мире фантазий, мог выдумать нашу встречу. Вероятнее всего я видела его в какой-нибудь газетной колонке про успешных молодых талантов.

— Приятно познакомиться, мисс Миллер. Мне очень нравятся ваши статьи, в них всегда столько чувств и красок. Рад, что теперь буду работать в вашей команде, — с искренней открытостью произнес он, протягивая мне руку.

— Можно просто Мел. Я могу сказать тоже самое про ваши фотографии. Как вам удается так точно передать красоту этого мира через объектив? Я всегда говорила Ноэлю, что именно ваши фотографии отлично бы дополнили мои статьи, — честно призналась я, присаживаясь за стол и принимая дружеское рукопожатие.