Мариа Армлин – До того, как мы станем лепестками роз (страница 1)
Мариа Армлин
До того, как мы станем лепестками роз
Глава 1
С самого рождения мы сталкиваемся на нашем жизненном пути с миллионами разных душ. Одни из них навсегда остаются неизведанными прохожими, на историю которых мы никогда не сможем взглянуть, а другие – ярким маяком, мимо которого не в силах будем пройти, не заглянув вглубь сердца. Кто-то называет такие удивительные встречи судьбой, кто-то предначертанием, а кто-то случайностью… Не имеет значение как мы это назовем, ведь у каждого из нас свое понимание мира, однако палитра чувств у нас у всех одинакова. И самая яркая из них называется Любовь.
Как много красок заключено в этом коротком слове! Для одних любовь — это стремительный полет необузданной страсти, для других — вечно цветущий сад, где порхают миллионы разновидных бабочек. Кому-то она дарит тихую гавань, наполненную уютом и покоем, а кого-то бросает в самую гущу урагана интриг и испытаний. Для одних — это свет, согревающий самые потаенные уголки влюбленной души, а для других — изощренный инструмент боли, сжимающий душу ледяными оковами. Кто-то легко ее упускает, а кто-то навечно держит ее в своем плену. Кто-то мечтает о встречи с ней всю жизнь, но так и не находит, а кто-то с головой окунается в ее щедрые воды, но не осознает ценности и теряет. Для одного она подарок судьбы, а для другого — смертная пытка.
Любовь может быть невероятно созидающей и неумолимо разрушительной, чудесно исцеляющей и отвратительно беспощадной. Кому-то она дается легко, словно глоток свежего воздуха, а кто-то проводит сквозь лабиринты неудачных выборов, надеясь однажды вознаградить за страдания своими щедрыми дарами. Иногда она приходит внезапно, стремительно, сметая все на своем пути, а иногда затаивается в ожидании, пробуждаясь тогда, когда надежда уже давно потухла.
Но если подумать, может ли любовь быть столь многоликой? Может ли столь светлое, возвышенное чувство приносить боль, разочарование и опустошенность? Или, быть может, мы просто ошибаемся, путая столь красивое понятие с банальной ревностью, зависимостью и страхом одиночества? А может мысль об истинной любви так желанна человеческому сердцу, что порой мы сами неосознанно навешиваем эту прекрасную мечту на людей, с которыми нас связывает лишь иллюзия?
Безусловно, ответы на эти вопросы будут совершенно уникальными и контрастными для разных людей. Но одно не подлежит сомнению: когда настоящая любовь однажды постучится в нашу дверь, мы узнаем ее безошибочно. Она придет без масок, без фальши и без предательства. Та самая любовь, о которой слагают стихи поэты, создают мелодии композиторы, исполняют песни музыканты и пишут книги романисты. Та, что зарождается крошечной искрой, а к концу жизни превращается в бушующее пламя, согревающее каждую частицу влюбленной души. Такая любовь находит тех избранных, кто отчаянно умеет ждать, с радостью готов впустить и трепетно будет ее оберегать.
Любовь всегда мчится к нам сквозь года, потери и страдания. Она не прекращает искать к нам дорогу, насколько тернистым не казался бы путь. Она не теряет надежды оказаться у нашего порога, даже если мы сами потеряли веру в ее существование. И все, что ей нужно, — чтобы мы просто открыли перед ней свою дверь, отбросив все страхи. Ведь настанет день, когда от нашей любви и нас самих останутся лишь «лепестки роз»…
Артур
Стоя у панорамных окон уютного семейного коттеджа, я наблюдал, как на мир неторопливо опускался рассвет. В наш дом он всегда приходил медленно, будто знал: в этих стенах живут настоящие ценители красоты, готовые каждый раз наслаждаться его новым представлением. Постепенно он выпускал на сцену своих первых актёров — обжигающе тёплые лучи, вырывающиеся из объятий тёмной ночи для пробуждения мира. Они мягко скользили по серебристым ветвям величественных деревьев, ложились на идеально подстриженный газон и задерживались на прекрасных алых розах, всё ещё погружённых в сон. Тех самых, что отец посадил два года назад для матери.
Почему его душа вдруг потянулась именно к этим цветам, я так и не понял. И, вероятно, уже никогда не пойму. Да и теперь это не имело значения — ведь у меня больше не было возможности задать ему даже такой, казалось бы, незначительный вопрос. В этом и заключалась подлинная горечь утраты: в осознании, что самые важные ответы прячутся в мелочах, которые навсегда остаются без объяснений.
Тупая, рвущая на мелкие части боль одиночества застряла в горле, словно косточка, которую невозможно ни проглотить, ни вытащить. Безмолвное отчаяние туго обволакивало тело, не давая вдохнуть полной грудью, а горькие слёзы обиды и недосказанности так и не находили выхода. В затуманенном сознании снова и снова звучал последний разговор с отцом — как заевшая плёнка, упрямо останавливающаяся на одном и том же кадре. На том самом мгновении, когда привычная реальность дала трещину и вдруг стала невыносимо сложной и необъяснимо загадочной. Перемотка. Снова тот же кадр. Прошло больше трех месяцев с его ухода, а этот фрагмент по-прежнему не давал мне покоя.
— Тоже не спится, родной? — донёсся до меня знакомый, тёплый голосок, обволакивающий все струны моей беспокойной души.
Я резко обернулся и увидел ее. Прекрасную женщину с густой черной косой с выбивающимися серебряными прядями. Её большие голубые глаза были устремлены на меня, словно в этом мире не существовало больше ничего и никого. Она подходила медленно, будто боясь нарушить тишину, в которую я был погружен.
— Да… слишком соскучился по этому виду, — ответил я, сдерживая бурю внутри и не зная, с чего начать тот самый разговор, который терзал меня всё это время.
Она встала рядом, мягко обняла меня за плечи, и мы замерли перед игрой рассвета — будто опасались, что одно лишнее движение способно было расплескать хрупкое равновесие и ту любовь, что наполняли этот миг. И всё же… Разве мог существовать более подходящий момент для разговора, от которого я так долго бежал? И осмелился ли я, если бы не тот звонок от главного редактора HeartMetters, предлагающего командировку в Армению? Наверное, нет, но сама судьба подталкивала меня поговорить с матерью. Казалось бы — идеальное утро для разговора по душам. Однако страх ранить её своим допросом сковывал меня. Правда, которую она носила в себе столько лет, могла оказаться слишком тяжёлой, чтобы прожить её ещё раз. Но с другой стороны, я прошёл слишком долгий путь, чтобы отступать в последний момент. Я пообещал себе, что скажу. Ради отца. Ради себя.
— Мам... если быть откровенным, я приехал сюда, чтобы поговорить с тобой об отце, — начал я, не отрывая взгляда от горизонта, заливающегося перламутровым светом.
— Я тоже скучаю по моему Оскару, сынок… — прошептала она, сжимая меня в объятиях сильнее.
— Я хотел бы поговорить... о своём биологическом отце, — произнёс я хрипло, словно срывая с раны пластырь. Я ясно понимал: промедление только подточит мою решимость.
После этих слов она резко отстранилась, будто обожжённая, и отошла в сторону, стараясь избегать моего взгляда. Мама несколько раз обошла всю комнату, словно потеряла опору, не зная, где укрыться от собственных воспоминаний. Моё присутствие ещё больше накалило обстановку, словно она боялась, что я способен прочесть мысли, которые она сама безуспешно пыталась от себя отогнать. И хоть я испытывал жуткие угрызения совести, всё же решил позволить ей побыть в этом состоянии без моего утешения. Да и есть ли смысл в утешении, когда удар был нанесен?
После долгой, тяжёлой паузы она заговорила взволнованным голосом. Я чувствовал какие усилия она прикладывает, чтобы не зарыдать.
— Кто тебе рассказал о нём?
— Отец… в нашу последнюю встречу. Он знал, что ему осталось недолго. Сказал, что я должен знать. Он считал, что правда принадлежит мне, — проговорил я, наблюдая, как на её лице поступала смесь боли и растерянности.
— Что именно он тебе сказал? — мама спросила так, словно отец, которому она доверила свой единственный секрет, предал ее.
— Все было до банального просто, как в дешёвом ванильном фильме: усадил меня в свое любимое кресло, посмотрел в глаза, сказал, что любит… что счастлив был быть моим отцом. Но правды не намерен более скрывать. Он не был мне отцом — по крайней мере, не по крови. А всё остальное, — я сделал паузу, — всё остальное, мама, можешь рассказать только ты. Ведь это твоя история.
— Сэм… я не знаю, с чего начать. Ты застал меня врасплох.
— Мама, скажи мне только одно: ты любила его? Моего биологического отца? — вырвалось у меня. Признаться, этот вопрос я боялся задавать больше всего. Мне хотелось верить, что я — плод любви, а не ошибки или случайности. Я держался за эту мысль. Но что, если для неё я был лишь бременем? Или еще хуже: он был ужасным человеком, который заставил ее страдать… Это версия казалось мне более правдоподобной, иначе зачем нужно было утаивать истину моего происхождения.
— Между мной и твоим отцом была настоящая любовь. Та, о которой мечтают многие, но мало кому удаётся её удержать, а уж тем более встретить. В нашем случае всё сложилось трагично. Мы потеряли друг друга. Это было ужасно больно, — она сделала паузу, пытаясь переосмыслить сказанное, и продолжила, — и всё же я никогда не жалела о встрече с ним. А позже судьба подарила мне ещё одну встречу — с человеком, который искренне полюбил и меня, и тебя. Моего дорогого Оскара, которого мы с тобой полюбили в ответ.