Мари Соль – Яйца всмятку (страница 70)

— И телевизор и колонки и вот эту херню, усилок называется, — присаживаюсь на корточки возле тумбы и берусь собирать провода. Тыщ на сто с лишним потянет. А если толкнуть вместе с теликом, то и на все триста, небось.

— А где это написано, что он — твой? — сцепляет Ольга руки на груди.

Барыня недовольна. Барыня хотят, чтобы им объяснили.

— Там, — отвечаю расплывчато.

— Сорокин! — взрывается Ольга, — Тебе не кажется, что ты обнаглел?

— Неа, — отвечаю, — Не кажется.

— А мне вот кажется, — стоит на своём.

Я усмехаюсь, смотрю на неё, недовольную:

— Когда кажется, креститься надо. Давай, крестись!

Не найдя, что ответить на это, она выбегает из комнаты. Возвращается назад, держа смартфон наготове. Как будто снимает меня. Комментирует громко:

— Мой муж выносит технику из дома. На данный момент он собирается вынести домашний кинотеатр, в составе…

Я, подскочив, выбиваю из рук телефон:

— Хули ты делаешь? — рявкаю.

— Я снимаю, чтобы были доказательства твоего воровства! — плюётся словами.

— Воровства?! — вопрошаю, — Ничего, что это я купил всю эту херню? И подключил её тоже я! Тебе моих денег мало? Ты хочешь ещё и это отжать?

— А это, — тычет она пальцем в тельбас, — Совместное имущество, между прочим! И всё здесь будет оценено по суду.

— И хата эта тоже будет оценена, да? — смеюсь, глядя ей прямо в лицо.

Ольга смеётся в ответ. Тычет мне дулей в нос:

— Вот тебе, понял? А не квартира! Эта квартира — моя! И ты не получишь ни-че-го!

Я хватаю её за руку, чтобы она не сбежала:

— Это кто тебе такое сказал?

Она дышит взволнованно. Пахнет божественно! Смотрит как львица. Вот, бля…

— Адвокат, — чеканит она это слово.

— Адвокат, значит? А ты наняла адвоката? — держу её за руку, крепче сжимаю и вижу, как она морщится, — На мои деньги, я так понял, да?

— Они не твои! Они — общие! — фыркает Ольга.

Вот, сука! Поднаторела. Наобщалась там с адвокатами всякими. А может тот хрен на Опеле — адвокат? Или тот, на Мазде? А сейчас она к кому из них собирается? Может быть, она им не деньгами платит, а натурой? Вон, натуру какую отрастила! Аж из халатика дышит, торчит, окружённая кружевом.

— Эт чё? — не могу оторвать глаз от ложбинки грудей, — Это к кому это ты так оделась, а?

Она ерепенится:

— Не твоего ума дело, к кому! Я теперь одеваюсь, как хочу и во что хочу, ясно?

— Вот ты как запела, пташка моя, — прижимаю к себе, раздвигаю ладонью полы халатика, — Ух, как у нас тут горячо! Сколько кружавчиков много…

— Сорокин, пусти! — вырывается Ольга.

А я не могу… У меня уже встал на такое. На тело! Моё тело, закрытое кружевом. Но так красиво закрытое, что ничего не скрывает. Всё видно и вся она, как на ладони. Моя! Вся — моя.

— Нет! — рвётся Ольга.

Но я, подминаю, кладу на диван лицом вниз.

— Ты давала кому, а? Давала? Сколько раз, признавайся? Куда? — раздвигаю ногой её бёдра. Рукой прижимаю к дивану, чтобы не рыпалась.

Попка её елозит, распаляя меня ещё больше.

— Пусти! М-м-м-м… Пусти, — вырывается Ольга. Рукой пытаясь достать до меня, оцарапать.

— Да где ж тут вход, а? — задрав подол халата, я ощупываю ладонью промежность жены. Ощущаю, что кружево цельное. Нет ни трусов, ни лифона. Это чё за херня такая?

— Пусти! — кричит Ольга.

Я, обозлившись, впиваюсь пальцами в её волосы, прижимаю лицом к диванной подушке.

— Да заткнись ты, — рычу. Отчаявшись понять, как распоясать эту броню, я рву на себя тонкую ткань. Та хрустит под моей ладонью. Поддаётся. И вот… Эти нежные складочки, вход, где я был столько раз, весь наружу.

— М-м-м-м, — стонет она приглушённо.

— Заткнись, — шепчу я ей в ушко, а сам пробиваюсь ко входу головкой восставшего члена. Ещё и ещё! — Чё ж ты сухая такая, сука? С ним-то небось не сухая, да?

Я плюю на ладонь, чтобы сделать движение внутрь. И, войдя, замираю…

— О, да-а-а-а-а, — налегаю всем телом на Олино тельце. И порывисто двигаюсь в ней! Как давно? Как давно… Как давно я тебя не ебал.

— Ах, ах, ах, — отзывается всхлипами подо мной. И уже не противится! Просто смиренно меня принимает. Даёт. Мне даёт! Не ему. Не другому, а мне.

Я кончаю спустя ещё несколько ярых толчков. Кончаю в неё. Остаюсь в ней, пока не кончаются судороги. И сползаю, валюсь на пол, как раненый зверь.

Ольга продолжает стоять в такой позе. Еле-еле, как будто в замедленной съёмке, она начинает двигаться. Сначала одну руку выпрямит, затем ногой пошевелит…

До меня также медленно и неспешно доходит факт того, что я только что сделал. Как будто вместе с дурманом желания, охватившего меня в этот миг, с глаз спадает пелена.

— Оль, Олюнь, — я пытаюсь помочь ей.

Но Ольга сжимается в плотный комок, закрывает себя ладонями.

— Оль, ну прости! — продолжаю шептать, вопреки её нежеланию, сгребаю в охапку, — Маленький мой, ну, прости. Виноват. Ну, прости, слышишь, Оль? Ну, Олюнь! Тебе больно?

Она, как безвольная кукла, обмякает в объятиях, дышит как мышка.

— Оль, — говорю, пытаюсь увидеть лицо, убираю ей волосы, — Оленька…

— Ненавижу, — доносится её тихий голос.

— Олюнь, ну, прости, — повторяю я, словно в бреду, прижимаю её к себе, нежную. Как же я мог? Как я мог?

— Ненавижу тебя, — говорит она громче. И начинает толкаться в объятиях.

— Оль…

— Ненавижу тебя! — кричит.

Я отпускаю её.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — всё громче и громче, словно хочет, чтобы все в нашем доме услышали, повторяет она.

Я сжимаю ладони. Не знаю, что делать! Уйти?

В дверь скребутся. Сосед. Дядь Митя. И всё-то ему надо знать.

— Эй, Жень, привет! — говорит, а сам смотрит мне через плечо, — У вас тут как? Всё нормально?

— Нормально, — киваю, — Разводимся. Делим имущество.