Мари Соль – Счастливы вместе (страница 10)

Я вздыхаю.

– Присядь, ну прошу, – просит Окунев.

На запястье остались следы его «ласк». Он подносит к губам мою руку, целует:

– Прости, моя радость. Цветочек мой, Рит?

Я привыкла. И сердце не ёкает. Это раньше я плакала, верила. Только с годами ему стало всё проще заслужить моё прощение. Да и прощение ли это, на самом деле? Сказать – не значит, простить.

Он открывает коробочку, там на подложке, браслетик.

– Я решил выбрать россыпь камней. Не знал, какой предпочесть.

Золотая канва обрамляет цветные кристаллы. Как ассорти из конфет, они аппетитно блестят на свету всеми гранями.

– Очень красиво, – шепчу, подставляя ему свою руку.

– Красивая ты, – надевает он, щёлкнув застёжкой, словно браслетом наручников, с нежностью трогает пальцы, – Марго.

Позабыла ли я о разводе? Навряд ли. Заставить меня передумать мог только Левон, с его «радостной новостью». А уж никак не попытка супруга загладить вину.

Я хотела уйти, много раз. Но всегда мне что-то мешало. Помню, когда была маленькой Соня, мы поссорились сильно. Даже разъехались. Окунев три месяца прожил на съёмной, пока я не пустила обратно, в семью. Соня мало что понимала, но очень скучала по папе и плакала. Однажды она заболела, простыла. И теперь уже плакала я! А Окунев как-то собрался, нашёл препарат. Дело в том, что дочка – аллергик. И не каждый подходит! Он сидел с ней всю ночь, обнимал и рассказывал сказки. Откуда только фантазии столько взялось? А наутро болезнь отступила. Но теперь уже он заболел…

Когда мы разъехались, Севка уже ходил в школу. Как-то раз он спросил:

– Мам, а вы с папой расстались?

А я испугалась его перепуганных глаз, и ответила:

– Нет, что ты, милый? Просто взрослым иногда нужно отдыхать друг от друга.

Он потом долго спрашивал нас:

– Вы уже отдохнули? – а Ромка косился в мой адрес. Мол: «Ты что наплела ему?».

После очередной интрижки с одной из своих секретарш, я застукала Рому с поличным. Глупо очень! Он взял телефон, когда я позвонила. А после забыл отключить разговор. Связь длилась, пока он общался с любовницей. Я услышала даже их секс. Точнее, начало процесса. Воркование двух голосов, один из которых был Ромкин.

Мне было так больно тогда, что развод показался единственной видимой мерой. Я собиралась подать документы. Но у приятеля Ромки, случился обширный инфаркт. Он сильно страдал, ездил к другу в больницу! Я тогда не смогла объявить о разводе, решила – потом. А потом всё срослось, отболело. На фоне всего эта тема казалась пустячной.

– Обещай мне, когда я умру, ты не станешь по мне горевать, – выдал Окунев. То, что друг был ровесником, сильно его подкосило. Он стал думать о смерти, следить за здоровьем, даже пить перестал. Но «цугундер» продлился недолго.

– Конечно, буду! – заверила я.

– Ты не должна, – убеждал меня Окунев, – Ты должна выйти замуж повторно. Обещай мне?

– Да, да, – гладила я его голову, а себя убеждала, что с этих пор всё изменится в лучшую сторону. Вот только, увы…

– Севка спит? – я вздыхаю, смотрю на часы.

– Я сам разбужу его, ешь, – опускает глаза на поднос, – А то кофе остынет!

Я наблюдаю, как муж поднимается. В брюках, свободных, в отличие от тех, что он носит обычно. Домашние лучше сидят! В футболке навыпуск, которая тоже идёт ему больше, чем этот «рубашечный стиль». Носки на нём разного цвета. Он вечно бросает их в кучу, а потом достаёт наугад.

– Приятного аппетита, – желает мне Окунев.

Я уязвлёно молчу. Не прошло! До конца не прошло. Но. Решаю не тратить впустую продукты. Беру с тарелочки булку и мажу её, сперва маслом, потом уже – джемом. Кофе с корицей. Всё как я люблю.

На браслете мерцают цветастые камушки. Левон никогда не дарил мне подарков. По крайней мере, таких! Тот подарок, что он преподнёс, так и лежит в кабинете. Это чайный презент. Чашка с сердцем и надписью «Sweety» и набор шоколадных сердечек, в каждом из них были нежности, вроде: «Любимая», «Сладкая», «Лучшая в мире».

«Ерунда», – скажет кто-то. А я до сих пор не доела их все, и храню этикетки от каждой.

После завтрака, я собираюсь. Севка на кухне ест то, что сумел приготовить отец. Окунев, к слову, неплохо готовит! Он делает это на скорую руку, но всегда получается вкусно. Даже простая яичница выглядит так, будто её приготовил шеф-повар.

– Мам, доброе утро! – приветствует сын.

Он тоже в домашнем, и сходство с отцом так убийственно. Я опускаюсь на стул возле них.

– Ты наелась? Яишенки хочешь? – интересуется Ромка.

Я беру у сынули немного. Бросаю в рот, быстро жую:

– Ты когда познакомишь с Наташкой? – решаю спросить.

– Не спеши, – говорит ему папа.

– Почему? – уточняю, взглянув на него.

– Потому, – отвечает мой муж, – Знакомить с родителями нужно, когда уверен, что это та самая.

– Ну, конечно! Как будто ты знаешь заранее, та она, или не та, – я решаю поддеть.

– Я заранее знал, – он глядит на меня исподлобья.

– Наши родители были знакомы! Забыл? – спешу я напомнить.

– Это сути вещей не меняет, – отвергает теорию Окунев, режет вилкой кусок колбасы.

– Ещё как меняет! А вернее, упрощает, – я продолжаю настаивать, – Были бы мы не знакомы друг с другом с детства, ты бы даже внимания не обратил.

– Рит, ну вот что ты несёшь? – усмехается Ромик, – С чего ты взяла?

– С того, – говорю, – Что родители нас поженили.

– Родители? Разве? Твой папа был против женитьбы, мне помнится, – хмыкает он.

Я кладу в рот кусок огурца:

– Это он притворялся! Чтобы ты ощутил себя завоевателем, – от этой мысли мне даже смешно.

Севка доел, запивает яичницу чаем:

– Наташкин отец говорит, что ей рано встречаться с парнями.

– А она не ровесница разве? – смотрю я на сына.

Тот хмыкает:

– Она классом младше меня.

– Ей пятнадцать? – смеётся отец.

Севка считает в уме:

– Нет, вообще-то шестнадцать.

– Жаль, – сокрушается Окунев, – Лучшая разница – это два года. По себе знаю!

Он адресует мне взгляд, полный смысла. Только вот в чём его смысл, не пойму.

После завтрака, собраны все. Даже Муся выходит в прихожую нас проводить. Севка учится, в том числе и в субботу. У них шестидневка сейчас.

Я работаю, Окунев тоже. Соня у Люси пробудет до вечера. Им весело вместе! И Бублик у них. Так что, садимся в машину. Все трое. Я разрешаю себя подвезти. Машина моя ночевала у клиники. День сокращённый, но всё же приёмный. На мне брюки. Впервые за долгое время. То платье, вчерашнее, бросила в стирку. Скорее всего, не надену уже…

Добросив сына до школы, мы остаёмся в машине вдвоём. Какое-то время звук радио делает тишину между нами выносимой. Но когда Рома тянется, чтобы убавить, я делаю вдох.

– Я записал нас на приём к психотерапевту, – выдаёт он.

– К кому? – усмехаюсь.