Мари Пяткина – Тень последней луны (страница 9)

Разумеется, жениться Скер Завоеватель на его владычице не станет, такому королю нужен серьёзный династический брак, а если заберёт во дворец любовницей, то поминай как звали надежды на гостевой дом и харчевню, поднимать ненужный ему остров король не соизволит. И вообще нет никакой гарантии, что Скер не выгонит его юную владычицу через пару дней с испорченной репутацией и без гроша компенсации — уж больно характер у короля нехорош и на руку по слухам тяжёл. Разве что, сперва о компенсации договориться, а затем уж идти в любовницы, тогда ещё можно, но всё равно одна тревога, вдруг обманет.

Однако, стихии были добры к Дебасику: очень кстати королю пришли вести о восстании, он и думать про его владычицу забыл. А Велю теперь нужно будет ещё где-то показать, только хорошо продумать где, чтобы там не оказалось короля. Все эти и другие соображения советник с искренним огорчением изложил Веле на обратном пути, чем привёл её в неописуемую ярость.

Она скрестила руки под грудью и, злобно мотнув головой сообщила, что если Дебасику так необходимо кого-то повязать, то пусть для вязки купит козла, водит его к козам и получает за это деньги. Что она сама решит, что ей делать с островом, в верности которому клялась перед стихиями, и со своей жизнью, с которой раньше без советника справлялась. И что король попросту стар, ему не меньше сорока пяти, а старики ей не нравятся.

В этом месте уже советник выпятил нижнюю губу, с преувеличенным почтением поклонился и удалился на корму.

Он не учёл, что владычица ему попалась, как он выразился, «с фокусом», или как попросту говорил садовник, «с хитрой блажью». Обидев старика, который, в конце концов, в меру своих сил и мировоззрения хотел «как лучше», Веля почувствовала себя скверно. На душе стало уныло и тягостно. Тогда она отстегнула тяжёлую бархатную юбку серого траурного цвета, сняла корсет и, оставшись в лосинах и топе, щучкой сиганула с носа корабля. До преодоления марафонской дистанции в десять километров ей, конечно, было далеко, но километра четыре кряду Веля руками отмахала. Она уже готова была признаться, что дико устала с непривычки, что никогда не плавала так много сряду и вот-вот пойдёт ко дну, к счастью, несчастный Дебасик сдался первым и стал смиренно просить владычицу оказать честь его недостойному судну и снова подняться на борт. Пришлось снизойти, вернее, взойти.

А уж в чём она бы точно не призналась, так это в том, что образ его величества, Скера Завоевателя, Скера Законодателя и так далее прочно поселился в её воспоминаниях и воображении. Не так, чтоб влюбиться без памяти и отдаться без оглядки, но так, чтобы по нескольку раз в день вспоминать его массивную атлетическую фигуру, а особенно — ту значительность, простоту и достоинство, с которым он сидел на малом троне в пиршественной зале. Король глубоко её поразил.

В момент, когда их взгляды пересеклись, она подумала ужасную глупость. Самую глупую из всех возможных, золотую медалистку среди глупостей. Нет, не «хочу этого мужчину». Это хоть понять можно было бы и даже попытаться воплотить. Почему бы и нет, вообще-то. Она подумала совершенную глупость: «хочу быть как он». С тех пор Веля снова начала бегать по утрам с грузом…

***

Что всегда поражало её в Либре — отсутствие приливов и отливов. Скорее так происходило, потому что вокруг планеты вертелось два спутника вместо одного. Может, с суточным вращением этой планеты вокруг её светила было что-то не так? Сутки, кажется, длились дольше, но Веля не была уверена, разбираться в местном времени она пока не научилась. Счёт вёлся на смену течения, а сколько это дней? Может, здесь под силой гравитации не деформировалась водная оболочка, покрывающая, кстати, гораздо большую, чем на Земле, поверхность? В любом случае, школьных знаний по астрономии, чтоб понять устройство этого мира, Веле не хватало, а местным учёным, пожалуй, понадобится ещё не одна сотня лет, чтобы обдумать и объяснить, как взаимодействует гравитация Либра, его двух лун и центрального светила.

Она пыталась добиться внятного ответа по поводу приливов и отливов у Дебасика, прежде всего потому, что повадилась по утрам и вечерам плавать в открытом море, но ничего не получилось. Старик просто не понимал, о чём Веля толкует. Он на всякий случай восхищался цепким умом владычицы и немедленно сворачивал в мифологию. Ладно, мифы — так мифы. Но тогда показывай буквы и слова!

На книжке местных сказаний Веля читать и научилась.

— В давние времена не было суши, не было неба и звёзд, лишь Светлый День и супруга его, Тёмная Ночь, — медленно читала она вслух, водя по строчкам пальцем, — жили в Великих Водах…

В сумерках из воды на берег выползали крабы, крохотные и побольше, и бродили по песку целую ночь, решая свои вопросы. Веля осторожно переступала их, если удавалось разглядеть. Иногда под ногой кто-нибудь хрустел, но чаще всего крабики и сами отбегали подальше от подошв её кроссовок. Кухаркины дети сказали, что этих крабов не собирают и не едят — слишком мало мяса, слишком твёрдый панцирь. Пока раздолбёшь камнем такого да обсосёшь — одна морока, лучше пройтись в воде между камней и собрать больших, с длинными ногами, те мясистые.

— А когда понесла Тёмная Ночь, то сказала она Дню — где же будут жить наши дети? Тогда День нырнул на дно Великих Вод, набрал пригоршни камней и песка и швырнул во все стороны — тут же стали острова и скалы…

У Дебасика была подзорная труба. В неё Веля рассматривала бескрайнее море и корабли, проходящие мимо Ганы. Видны были и другие острова: на северо-западе от Ганы один совсем маленький, необитаемый и безымянный, голая скала с пещерой. На верхушке скалы жалкий кустик примостился, да крохотный намытый пляж, весь заваленный морским мусором. А вдали, на востоке, еле различимое в подзорную трубу, кудрявое от зелени королевство Скера Завоевателя. Вот бы увидеть короля ещё раз!

— Вскоре родила Ночь первых детей, назвала их Кит и Дельфин. Не захотели дети жить на суше, так как была она суха и бесплодна. Остались в Великих Водах и сказали: мы дети воды. Нырнул тогда Светлый День второй раз, схватил пригоршню тины, бросил на острова. Где упала тина — выросли лес и трава, злаки и лозы, семена и сочные плоды…

Весь день Веля собирала виноград вместе с поданными, подгоняя звучными трелями своего тренерского свистка — только так можно было заставить их полноценно работать. Заодно проконтролировать, чтоб урожай не пропал, а был промыт и рассортирован: меньшая часть — сушиться на изюм, большая — в переработку на вино, которое можно продать. Чтобы не роптали, в конце дня Веля разрешила каждому работнику взять столько винограда, сколько он сможет унести, хоть советник и остался недоволен такой щедростью. Кажется, он представлял, скольких кувшинов вина лишился сам. Немного винограда Веля сейчас несла с собой, неторопливо шагая вдоль берега по кромке прибоя. Иногда отщипывала от горсти и клала в рот тёплую ягоду, неторопливо раскусывала — и рот заливало соком, сладким, как неведомые грехи.

— Затем родила Ночь других детей, назвала их Ворон и Чайка. Не понравилась им суша, попросили дети крылья, чтоб летать над островами и водами при свете Дня. Они выбрали Отца. И родила Ночь снова. Назвала детей Лис и Опоссум. Сказали они матери: мы будем жить на суше, мы останемся с тобой, Великая Мать! Обрадовалась Ночь и дала им молока из груди, чтобы знали её дети тёмные пути из тела в тело, из мира в мир…

Удивительный мир Либра будто пробовал Велю на прочность. Её каменный дворец из песчаника оказался таким ветхим, что ветер свободно дул в покоях владычицы и шевелил древние выцветшие пылесборники, закрывавшие щели на стенах. Её поданные оказались тёмными, дикими и бедными. Налогов поступало мизерно мало. Вино двух видов, белое и розовое, неплохое на вкус, кое-как продавалось на соседних островах, но чаще попросту менялось на муку, ткани, кожу. Хлеб и каши были в дефиците, миска чего-то, похожего на перловку, подавалась на обед как невесть какое лакомство. Хорошо хоть рыбой и моллюсками островитяне себя обеспечивали впрок. Ловили вокруг всего острова, только напротив Устья Отравы не ловили — там рыба почему-то дохла. На вопрос «почему» звучал железный ответ — так ведь Устье Отравы!

— Оскорбился День и сказал Ночи — ты делаешь, что хочешь, живи же сама на суше и в воде, а я сам буду жить в воде и на суше. Так День и Ночь расстались. Тогда сказали дети Ночи: мы создадим людей, и те съедят вас. Ответили дети Дня: мы создадим людей, и те убьют вас ради шкур, а ваши кости мы сами съедим. Заплакала от этих слов Ночь, Великая Мать всех зверей-родотворцев и слёзы были такие горячие, что прожгли в её одежде дыры. Так появились на небе звёзды…

Веля придумала идеальный повод, чтобы выходить без присмотра в любое время. Она говорила, что идёт молиться, и её оставляли в покое. На самом краю леса она подняла голову. На небе уже красовались обе луны, полная, большая, и малая, видная лишь на четверть. Пока ещё бледные, они становились всё ярче, по мере того, как темнело. В море, у самого берега, загорелись крохотные огоньки. Это поблёскивал планктон. Появились и первые звезды неизвестных ей созвездий, а вот, будто ещё одна слеза сорвалась со щеки Великой Матери — промелькнул метеор с длинным хвостом. В этом мире не загадывали желаний, когда падала звезда — полагалось грустить о мёртвых волшебных зверях.