Мари Милас – Возмездие (страница 5)

Однако я все еще отказывалась принимать то, что он может убить… хотя знала, что сама зачастую находилась в шаге от смерти. Что это? Глупая и наивная вера в родителя, который в детстве плакал, искупая свою вину перед ребенком, которому разбил губу?

Мне все еще хотелось верить, что страдаю только я, но не другие люди. И нет, это не самопожертвование, лишь правда о том, что с детства мне казалось: если быть достаточно хорошей дочерью, достаточно послушной, достаточно тихой – то мир вернется в рамки. Что папа станет нормальным. Что единственный оставшийся родитель не слетит с катушек. Но правда была другой: мир моего отца – это не рамки, а сеть ловушек, и я выросла внутри одной из них.

Я слушала их голоса, распознавала слова «убытки», «обеспечить безопасность», «ответные меры», и мне вдруг стало так тошно, что я прикрыла рот ладонью. Сегодня день моей помолвки, а он продолжает строить планы, внутри которых все кричит о власти.

– Нокс, – прохрипел отец, – ты слышал? Хочу, чтобы к вечеру у нас были ответы. Никто не должен знать, что нам нанесен удар. Понял?

– Понял, – сухо отозвался Нокс, и его стул заскрипел, когда он встал.

Я сделала два быстрых шага назад и остановилась. Когда дверь отворилась, Нокс повернулся ко мне и улыбнулся.

– Как дела, Би?

«Би» прижилось у всех, кто часто приходил в наш дом. Оли и мама называли меня так с рождения, потому что я была активным ребенком. Пчелкой. Была.

Я сделала вид, что поправляю туфли, а потом ответила на языке жестов:

«Все отлично».

– Как и всегда, – усмехнулся он. – Готова к вечеру? – Его взгляд скользнул по платью, а потом вернулся к моему лицу. – Не могу поверить, что ты скоро выйдешь замуж. Кажется, что ты совсем недавно родилась.

Нокс стал другом отца еще до того, как родители поженились. Его волосы уже были тронуты сединой, но телосложение оставалось крепким. Я не знала, был ли Нокс так же жесток, как отец… хотя нет, точно не был. По крайней мере, не ко мне, к маме и к Оли.

Однако он никогда не защищал меня, что заставляло задуматься о его моральном компасе.

Я кивнула, но удержала при себе вопрос: «Почему ты радуешься этому браку, если я тебе дорога?».

Нокс бросил взгляд на кабинет отца и пробормотал:

– Он сегодня не в лучшем настроении.

Не знаю, было ли это предупреждением или констатацией факта.

Я отмахнулась, дав ему понять, что меня это ни капли не волнует.

Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но дверь кабинета резко открылась, и тяжелый взгляд отца скользнул от Нокса ко мне.

– Я как раз хотел с тобой поговорить, – нарушил молчание он и махнул внутрь кабинета. – А у тебя что, дел нет? – рявкнул он на Нокса.

Тот тяжело вздохнул и ушел в сторону лестницы.

Я осторожно прошла мимо отца и присела на диван из гладкой кожи в кабинете, утонувшем в дыме сигар. Меня тошнило от этого запаха, хотя давно нужно было к нему привыкнуть.

Отец захлопнул дверь и встал напротив меня, засунув руки в карманы брюк. Он уже надел смокинг, но бабочка все еще валялась на столе. Или же он сорвал ее в приступе гнева.

– Ты готова?

Я тяжело сглотнула, чтобы не заорать от ярости. Как можно быть готовой к тому, что меня продают как скот? Как можно быть готовой к тому, что мой будущий муж – чертов мудак, который будет подминать меня под свои туфли Prada снова и снова? Отец специально выбрал человека, который не даст проявить «своенравности», так презираемой мужчинами, не умеющими давать женщине право голоса.

«Да», – показала я.

Отец сузил глаза, словно хотел залезть ко мне в голову и прочитать все мысли. Но я годами закрывалась на замки. Закрывалась и выбрасывала ключи, чтобы сохранить свой разум. Свою человечность.

– Патрик – хороший выбор, а ты более чем хорошая партия.

«Более чем». Какая невероятная оценка.

Боже, даже не знаю, как бы не засмущаться от такого комплимента.

Семья Патрика передала моему отцу половину судоходных маршрутов Восточного побережья. Не по собственной воле, но все же. У отца было слишком много власти в Сенате, чтобы кто-то рискнул ему отказать. Годы сотрудничества и «дружбы» привели к браку. Ведь нужно же поддерживать иллюзию того, что наши семьи придерживаются одних и тех же ценностей. Что мы – союзники, а не хищники, пожирающие друг друга при появлении первой же слабости.

На деле же все было куда проще: отец заключал сделки. А я – всего лишь очередная гарантия в его бесконечном контракте.

Отец Патрика скончался два года назад, поэтому все прежние договоренности встали под угрозу. Этот брак должен закрепить «дружбу» с Патриком Дугласом – человеком, который едва ли знал разницу между любовью и налоговыми декларациями. Для него я – красивая фигура рядом, для отца – залог того, что никто не покусится на его империю.

Что самопровозглашенный король, которому никто в Чикаго не посмел бы бросить вызов, все еще в силах держать королевство.

– Сегодня твоя обязанность – улыбаться, – сказал отец, наклонившись и уперевшись ладонью в спинку дивана за моей спиной. – Не позорь меня. Ты должна показать, что воспитана, мягка и… молчалива.

Вот ублюдок. Уверена, ничего на свете не приносило отцу столько радости, сколько осознание того, что его дочь – нема.

Я почувствовала, как губы тянет в саркастическую усмешку, но прикусила их изнутри. Любое неосторожное слово могло стоить мне слишком дорого.

– Это будет выгодный и хороший союз, – он кивнул самому себе, выглядя до неприличия довольным.

«Может быть. Но ты же знаешь, что мама не хотела такого для меня», – я посмотрела ему в глаза, пытаясь найти хоть что-то… хоть что-то, говорившее о том, что ему важно мое счастье.

Я знала, что он любил маму. Любил настолько, что так и не смог пережить ее потерю.

Отец свел брови к переносице, закрыл глаза, а потом посмотрел на меня еще строже.

– Твоя мать мертва. Не думаю, что она чего-то хочет.

Я резко втянула воздух и вцепилась ногтями в ключицу. Как он мог так неуважительно говорить о ней? Мизинец задел бугристый шрам чуть ниже ключицы, и отец поморщился при виде недостатка, который не скрывало платье.

– Тебе нужно было выбрать платье с закрытыми плечами.

Я сложила руки на колени и поджала губы, чтобы не плюнуть ему в лицо. Его руки сгребли мои волосы, перекинув их на плечо.

– Следи за тем, чтобы шрам был прикрыт. Лишние вопросы ни к чему. – Отец отошел к столу и схватил бабочку. – Как ты знаешь, Патрик не владеет языком жестов, поэтому постарайся сегодня просто кивать. Даже прямой осанкой можно доказать всем, что ты – Торн.

Я кивнула, как он и просил меньше минуты назад, но в голове так и крутилось: «А что, если сегодня я перестану быть Торн?»

***

Мы с Оли вошли в приемный зал особняка (ага, у нас был приемный зал, как у чертовой королевской семьи), и она нежно сжала мою ладонь.

– Не переживай. Постарайся насладиться вечером. В конце концов, здесь есть твое любимое шампанское, – она подмигнула.

Слава богу, мне удалось убедить отца, что Оли необходимо быть со мной сегодня вечером. Иначе… иначе я бы задохнулась к чертовой матери от гнева или паники.

«Была бы моя воля, я бы выпила бутылку виски только для того, чтобы вырубиться до утра.»

Оли тихо рассмеялась и встала за мою спину, поправляя корсет платья.

– Мне кажется, мы слишком туго затянули…

Я покачала головой. Да, легкие горели от давления, но лучше привыкнуть, что до конца дней мне придется бороться за легкий, спокойный вдох.

Я развернулась к ней, быстро обняла, уткнувшись носом в ее темные волосы, уложенные в красивую прическу, а потом отстранилась. Оли была еще в самом расцвете сил, она всегда говорила, что жизнь после сорока только начинается, поэтому я совсем не ощущала нашей разницы в возрасте.

«Все в порядке, Оли. Спасибо, что сегодня ты рядом.»

Я бы могла раскрыть ей свой секрет и прошептать эти слова на ухо. Оли – мой единственный друг. Самый верный и близкий. Но… я не могла рисковать. Достаточно того, что мое сердце все еще стояло камнем в горле из-за того, что какой-то незнакомец узнал меня… Не просто узнал – он был в курсе помолвки.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Я выругалась в сотый раз с того момента, как покинула клуб.

– Я всегда буду рядом, дорогая, – шепнула Оли и прошла в дальнюю часть зала, где в основном был персонал.

Я стиснула зубы. Эта женщина хоть и работала на мою семью, но всегда была для меня чем-то большим. Она должна стоять рядом со мной.

Взгляд обвел помещение, скорбно и блекло украшенное летящими тканями и розами на столах. Можно было бы выбрать хотя бы мои любимые цветы ради приличия.

Белые розы, белые ткани, белый фарфор – все это не про праздник, а про гребаное удушье. Отец всегда выбирал именно белый: «символ чистоты, статуса, власти», как он любил повторять, будто мы участвуем в бесконечной фотосессии для Forbes.

На деле же зал выглядел палатой для душевнобольных.