Мари Мелентия – Дождись меня. Сёстры. Там, где стоял город (страница 2)

Рыжебородый спрыгнул с коня, подошёл ближе. Оглядел обеих — пристально, без тени смущения, как осматривают товар на торгу. Потом хмыкнул и повернулся к своим:

— Странные. Одежда наша, а говор... не разберу я их говора. Не наши они.

— Может, лазутчики? — подал голос второй, молодой, с едва пробивающейся бородкой.

— Лазутчики без оружия? — рыжебородый покачал головой. — Ладно, пусть воевода разбирается. Свяжите им руки — и в город. Да не туго, — добавил он, глянув на Полину, которая всё ещё сидела на земле бледная и оглушённая. — Бабы, кажись, не опасные. Но бережёного Бог бережёт.

Им стянули запястья грубой пеньковой верёвкой — не больно, но достаточно крепко, чтобы не вырваться. Рената шла первой, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой. Полина — следом, спотыкаясь о корни и кочки, ещё не до конца веря в реальность происходящего. Всадники окружили их полукольцом и тронулись к броду. Впереди, над частоколом и башнями, поднимались дымы незнакомого, чужого, но странным образом манящего города. А где-то там, в детинце, их уже ждал человек, которому суждено было изменить всё.

А здесь, на семи холмах над Клязьмой, начиналась другая жизнь.

---

Глава 2: Воевода и его собака

В горницу их ввели через низкую, обитую железными полосами дверь, перед которой пришлось пригнуться даже женщинам — настолько непривычно низкими были притолоки в этой древней постройке. Полина, перешагнув порог, первым делом вдохнула густой, многослойный запах, совершенно непохожий на стерильную атмосферу её ветеринарной клиники.

Здесь пахло деревом — тёплым, смолистым, тем особым запахом, какой бывает только в домах, срубленных из сосны и протопленных годами. Пахло дымом — не едким, а мягким, въевшимся в стены и потолочные балки, потому что топили здесь по-чёрному, и дым выходил не в трубу, а в волоковое оконце под самым потолком. Пахло овчиной от разложенных на лавках шкур, воском от оплывших свечей в кованых поставцах, сушёными травами, подвешенными пучками к матице — центральной потолочной балке, — и больным животным. Этот последний запах Полина узнала сразу: сладковатый, тяжёлый, с примесью застарелой шерсти. Где-то рядом была крупная собака, и она страдала.

Горница освещалась скудно. Свет проникал через два узких, забранных бычьим пузырём оконца, которые почти не пропускали дневных лучей, и через трепещущее пламя масляных светильников — глиняных плошек с фитилями, плавающими в конопляном масле. По углам горницы, на деревянных резных столбиках, стояли ещё и кованые свечники — в каждом по толстой, неровно оплывающей восковой свече. Этого хватало, чтобы выхватить из полумрака главное, но всё остальное тонуло в густой, колеблющейся тени.

Стены горницы были сложены из толстых, тщательно подогнанных брёвен, проконопаченных мхом. Вдоль стен тянулись широкие лавки, покрытые домоткаными половиками и овчинами. На лавках лежали подушки, набитые овечьей шерстью, — грубоватые, но, видимо, привычные для хозяина. В красном углу, прямо напротив входа, тускло поблёскивал небольшой иконостас: три образа в серебряных окладах, перед ними — лампада на цепочке, выкованной в форме змеи. Под иконами стоял резной аналой с раскрытой книгой в потемневшем кожаном переплёте.

Пол в горнице был дощатым, не крашеным, но чисто выскобленным — доски от времени приобрели тёплый медовый оттенок. Кое-где лежали плетёные из рогоза циновки. В дальнем углу, на возвышении, темнела большая печь, сложенная из серого камня и обмазанная глиной. Она была не такой, как русские печи более поздних веков, — приземистая, с широким устьем, над которым на жердях сушились пучки трав и связки лука. Рядом с печью на гвозде висел медный рукомойник с носиком в виде петушиной головы.

Посреди горницы стоял массивный дубовый стол на точёных ножках, покрытый скатертью грубого льна с вышитыми по краю красными петухами. На столе — глиняная корчага с квасом, деревянные резные ковши, блюдо с ломтями ржаного хлеба и горсть соли на глиняном черепке. А во главе стола, на стуле с высокой резной спинкой — не на лавке, как у прочих, а именно на стуле, что само по себе было знаком власти, — сидел человек.

Лет сорока. Широкоплечий, с мощной шеей и крупными, рублеными чертами лица, по которому сразу читалась порода. Седины в густой русой бороде было больше, чем на висках, и она серебрилась в свете свечей, как иней. Одет он был не в простую рубаху, какую Полина ожидала увидеть, а в богатую белую сорочку из тонкого льна, расшитую по вороту и рукавам алым шёлком — узором, напоминающим переплетённые волны и ростки. Поверх сорочки была наброшена короткая, едва до середины бедра, соболья шуба — мех на ней лоснился в свете свечей тёмным, почти чёрным блеском. Шуба была не застёгнута, а придерживалась на груди массивной серебряной застёжкой с зернью — крошечными металлическими шариками, образующими треугольный орнамент.

На поясе у него висел меч — не длинный рыцарский, а прямой, обоюдоострый, с массивным навершием, украшенным чернью. Ножны были обтянуты тёмной кожей и схвачены серебряными обручами. Сапоги — короткие, из мягкой дублёной кожи, без каблуков, расшитые по голенищу цветной нитью. На пальце правой руки тускло поблёскивал перстень — не золотой, а серебряный, с крупным тёмно-красным гранатом.

У его ног, на ворохе свежей соломы, лежала собака. Огромный серый волкодав с проседью на морде и лапах. Пёс тяжело дышал, высунув язык, и тихо, почти беззвучно поскуливал — так, как скулят от боли старые, терпеливые звери, привыкшие не жаловаться.

— Кого привели? — спросил воевода. Голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой — голос человека, который много говорит на ветру и морозе.

— Двух баб нашли у реки, воевода, — доложил старший дружинник, тот самый рыжебородый, что пленил их на берегу. Теперь, в замкнутом пространстве горницы, он казался ещё огромнее, его кольчуга позвякивала при каждом движении, а от мокрого плаща пахло речной водой и конским потом. — Говорят, из-под Владимира, из ремесленных. Обоз у них разграбили, родичи побиты. Одежда наша, а говор... не понимаю я их говора, Григорий Степанович. Не наши они.

Полина вздрогнула. Григорий. Его зовут Григорий. Она подняла глаза и впервые внимательно посмотрела в лицо воеводе. И внутри у неё всё оборвалось.

Он был поразительно похож на её мужа.

Не точная копия, нет. Её Гриша был моложе, мягче, без этих шрамов и без этой властной тяжести во взгляде. Но серо-голубые глаза — глаза человека, привыкшего смотреть вдаль, — разлёт бровей, линия подбородка, даже манера чуть склонять голову набок, слушая собеседника, — всё это было знакомо до мурашек, до дрожи в пальцах. Словно кто-то взял лицо её мужа и переписал его заново — грубее, старше, суровее, но сохранив тот же самый остов.

Рената, заметив это, едва заметно коснулась её локтя — предупреждающий жест.

— Мы говорим правду, воевода, — сказала она громко и чётко. — Мы — сёстры. Отец наш был кузнецом во Владимире. Обоз наш в лесу разбойники перехватили, всех побили, добро забрали. Мы вдвоём спаслись чудом. Я — Рената, она — Полина. Мы не лазутчики. Мы просто пытаемся выжить.

Воевода слушал, не перебивая. Его глаза переходили с одной женщины на другую — цепкие, оценивающие, но не враждебные. Потом он поднялся — легко, пружинисто, несмотря на грузное сложение, — и шагнул к ним. Соболья шуба соскользнула с плеча, но он не поправил её. Остановился прямо перед Полиной. Теперь он был так близко, что она чувствовала запах его тела — дым, выделанная кожа, хвоя и что-то ещё, неуловимое, мужское.

— Рената и Полина, — повторил он, пробуя имена на вкус. — Имена не владимирские. Новгородские, скорее. Или ещё откуда подальше. И говор у вас... книжный. Будто писцы княжеские, а не кузнецовы дочки. Кто вы на самом деле?

Он смотрел на Полину в упор. Она чувствовала этот взгляд кожей — тяжёлый, но не грубый, скорее испытующий.

— Ты, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.

Полина подняла глаза.

— Ты боишься, — произнёс воевода. — Но боишься ты не меня. Ты боишься этого места. Этого города. Как будто... ты пришла оттуда, где такого не видели.

Полина, не выдержав его взгляда, опустила глаза и посмотрела на собаку. Пёс заскулил громче, попытался подняться, но не смог. Его живот был туго вздут, как барабан, дыхание — частым и поверхностным, с присвистом.

— У вашей собаки заворот кишок, — сказала она, не думая о последствиях. — Скорее всего. Ему нужна помощь. Срочно.

В горнице повисла такая тишина, что стало слышно, как за печью трещит сверчок. Дружинники переглянулись. Один из них — тот самый молодой, с едва пробивающейся бородкой, — суеверно перекрестился.

— Ты понимаешь, что с ним? — медленно спросил воевода. — Без осмотра, без знахарки?

— Я умею лечить животных, — сказала Полина, поднимая глаза. — Это моё ремесло. Не колдовство. Просто знание.

Воевода долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на пса.

— Третий день мучается. Знахарка была, заговоры читала — не помогло. Отец Мефодий молитву читал — не помогло. Если ты можешь помочь — помоги. Проси что хочешь.

Полина переглянулась с Ренатой. Та едва заметно кивнула.

— Мне нужна чистая вода, тряпки и что-нибудь от спазмов. Мята, ромашка — что есть.

— Принести! — коротко приказал воевода.