Мари Лога – Другая под её кожей (страница 3)

В этой квартире даже воздух казался чужим. Но другого выхода у неё не было. Если ей удавалось выйти наружу – что случалось нечасто – возвращаться приходилось именно сюда, в это чуждое ей пространство, которое, казалось, не принимало её.

Зайдя в квартиру, Лисса тут же наткнулась на прожигающий взгляд Ильи. Он стоял в полумраке прихожей, скрестив руки на груди, словно часовой у вражеского лагеря.

– Опять этот отец семейства к тебе подходил? – тихо, но угрожающе спросил он.

– Он просто шёл из магазина, а я гуляла. Мы перекинулись парой фраз, вот и всё.

– Ты знаешь, как я отношусь к такому общению. Я никому не доверяю. Каждый встречный захочет себе такую куклу.

– Успокойся, Илья. Зачем я ему нужна? У него жена – красавица, умница, дочка. Ты вечно всех подозреваешь. Надо уметь хотя бы нормально здороваться с соседями.

– Ты уже когда-то поздоровалась. И мы оба помним, чем это закончилось. Теперь ты мне говоришь, что я отношусь к такому общению с подозрением? У тебя вообще память отшибло? Ты забыла, почему мы здесь?

– Илья, ты кричишь. Это уже переходит все границы. Держи себя в руках. Не дай бог кто-то услышит нас.

Он шагнул ближе. Лисса невольно отступила.

– Я просто хочу, чтобы ты, прежде чем разговаривать с другим мужиком, вспоминала, что я убил ради тебя…

– Ты убил не ради меня, – тихо, но чётко произнесла она. – Ты убил, потому что ты такой. Потому что не умеешь решать вопросы иначе. Иногда я сама удивляюсь, как ещё жива.

Илья замер. Его лицо исказила тень – не просто гнева, а чего-то более дикого: остервенения, злобы, глубокого негодования.

Он стоял напротив неё и с высоты своего роста, от которой она ощущала себя крошечной, почти как Дюймовочка, смотрел ей прямо в глаза.

Широкие плечи, крепкие руки – его тело было словно высечено из камня. Коротко стриженные тёмные волосы подчёркивали строгие черты лица. В карих глазах поначалу мерцало тепло, но стоило всмотреться внимательнее – и в них начинала проступать холодная беспощадность, от которой хотелось укрыться и отвести взгляд.

На людях он был обаятелен: улыбался, держался уверенно, умел расположить к себе. Но дома всё менялось.

Голос становился громким, холодным – и всегда с оттенком приговора. В нём не было ни капли нежности: только требование, только контроль. Он мог прижать к стене или швырнуть, а затем стоять, молча наблюдая, как ты дрожишь.

Он был не психом и не истериком – он был спокойным, требовательным, беспощадным хищником. Всё должно было быть по его правилам. Даже любовь.

Она медленно сползла по стене, села на пол, обняла колени – будто так было безопаснее. Он стоял слишком близко, навис, не отводя взгляда. Слова были лишними – Лисса чувствовала угрозу кожей.

– Неужели ты и его убьёшь? – прошептала она. В комнате повисло молчание. – Я всё чаще вспоминаю Пашу, – продолжила она. – Не перестаю задаваться вопросом: «Почему?» Почему ты убил моего лучшего друга? Мне так не хватает его поддержки. Он был единственным, с кем я могла говорить по-настоящему. Чем он тебе угрожал? Он ведь никогда не претендовал на меня.

Если бы между нами что-то и было – мы были бы вместе с самого начала. Зачем тогда мне было начинать отношения с тобой?

– Не выходит из головы тот момент, когда я нашла его в крови, – её голос срывался. – Я пыталась вернуть его к жизни, но… Господи, ты понимаешь, что ты изуродовал всё моё существование? Теперь у меня посттравматическое стрессовое расстройство, и я никак не могу начать жить заново… Постоянная тревога, невозможность просто выйти из дома без страха. И эти провалы… Если бы ты только знал, как я устала от этих провалов…

Он склонился над ней и тихо сказал:

– Я понимаю… Прости… Не плачь, моя куколка. Так вышло, я не собирался его убивать.

– Не собирался? Не делай из меня дурочку. Давай ещё раз вспомним, кто ты на самом деле… – Она залезла в телефон и открыла статью, зачитывая:

– Неуловимый серийный убийца и его ритуалы.

– На запястьях – крестообразные надрезы.

– На груди – выцарапан знак, похожий на стилизованное пламя, древний символ, означающий “очищение огнём”.

– Тела были уложены на белую ткань.

– Руки сложены крест-накрест.

– Я уже сотни раз говорила, что всё поняла. Просила – убей и меня тоже. Почему ты не сделал этого?

– Люблю… – ответил он спокойно.

Она обхватила голову руками:

– Откуда в тебе столько ненависти и желания ломать чужие жизни? Зачем эти ритуалы? Кто тебя так обидел в детстве что ты превратился в чудовище?

Он вздохнул, глаза потускнели.

– Ты в последнее время слишком акцентируешь на всём этом внимание. Я уже говорил тебе. Этот ритуал… Мы с ребятами в части придумали его ещё на войне, чтобы справиться с ужасом и смертью вокруг. Это был способ сохранить контроль, очистить души тех, кто погибал. Потом я довёл этот ритуал до совершенства здесь, на гражданке. Он стал частью меня.

Она внимательно смотрела на него, будто пытаясь осознать, хоть что-то новое, что позволит ей посмотреть на него как на человека.

– Даже не понимаю как я приняла эту часть тебя. Что я здесь делаю? С тобой.

Он глубоко вздохнул, словно тяжесть слова рвала ему сердце.

– А ты замечала? Каждый раз… жертва оказывается где-то рядом с тобой. Слишком часто, слишком точно – будто весь хаос мира вдруг выстраивается в линии, ведущие прямо к тебе.

Признайся, ты же не думала, что это могут быть – совпадения? Они словно притягиваются к тебе. Что-то в тебе… зовёт их. Как будто ты открываешься – не специально, неосознанно, но открываешь. Мысленно. Энергетически. Не знаю, как это объяснить. Но это ощущается.

Есть такой момент… когда человек проникает тебе в голову. И ты вдруг ловишь себя на том, что отвечаешь.

И вот тогда… я уже не могу отказать себе в удовольствии. Не воспользоваться своим ритуалом.

Иногда мне кажется – ты даже не замечаешь, кого пускаешь внутрь. А я – замечаю. И просто… довожу до конца то, что уже началось.

– Илья… Что за бред ты несёшь?

– Помнишь того? В сером свитере. Я захотел… продолжить оттачивать свой ритуал на нём. Он был удобной мишенью. И это даже не про ревность было, а про внутреннюю необходимость.

Но всё пошло не по плану. Паша начал что-то подозревать. Он не говорил прямо, но задавал странные вопросы. С намёками. Типа: «Ты прям всю ночь дома был, да?», «Чего ты такой задумчивый в последнее время?». И в его взгляде чувствовалось, что он изменил отношение ко мне.

С конспирацией у него было неважно, поэтому я быстро понял: он начал следить за мной. Меня охватил дикий страх. Я испугался не только за себя – за нас обоих. Если бы он докопался до сути, точно бы не стал молчать.

Твой Пашка был правильным человеком. А такие, увы, не прикрывают грязные дела друзей.

Поэтому мне пришлось сделать то, что я сделал.

Прости. По-другому было нельзя.

После этого всё стало другим. Я как будто впервые по-настоящему понял, что за нами могут прийти в любое время. Я стал замечать людей, которых раньше не замечал. Тех, кто слишком долго задерживал взгляд. Тех, кто вдруг оказывался на том же перекрёстке, что и я. Я начал просыпаться среди ночи от собственного дыхания. От того, что сердце колотится – глухо, быстро, как будто пытается выбраться из груди.

Я больше не мог есть спокойно. Глотать было трудно, будто каждый кусок становился поперёк горла. Каждый глоток воды был со вкусом паники.

Я понимал: так не живут. Так прячутся. Так сгорают. Каждый день – как будто на тебя смотрят сквозь прицел.

И тогда я решил: нужно скрыться. Исчезнуть по-настоящему. Пока не поздно. Всё это – камеры, архивы, чужие разговоры, память машин, улиц, баз данных – оно же теперь везде.

Я не герой фильма. Я человек, которого ищут. Я – ошибка, которая жива слишком долго. И только потому, что я ушёл раньше, чем они пришли. И, возможно, в следующий раз я просто не успею.

Я устал от того, что нам всю жизнь теперь придётся прятаться. Я, как и ты, хочу, чтобы всё было по-прежнему, но обратного пути нет.

– И что теперь? – тихо, но жёстко спросила Лисса. – Я должна тебя пожалеть?

Она не смотрела на него. Смотрела вбок, как будто где-то там, за окном, в темноте, был кто-то, кто поможет понять, как правильно реагировать на такое.

– Ты как будто жалуешься. Как будто бедный, загнанный, несчастный… маньяк с разбитым сердцем. Прости, но это звучит абсурдно. Ты ведь не потерялся в лесу. Ты не сбился с пути. Ты выбрал – и не раз. Осознанно. Холодно. Системно. И это ты привёл нас в эту точку.

Она вдруг рассмеялась – тихо, безрадостно, почти с испугом.

– Надо же… Маньяк, который жалуется, как ему тяжело. Как он не может спать. Как его накрывает. А как насчёт тех, кого ты убил? Им было страшно? У них ведь тоже были семьи. Любимые. Кто-то ждал их домой. Кто-то готовил им ужин. А ты теперь сидишь тут – такой весь порванный, искренний… и ждёшь, что я посочувствую?

Она резко повернулась к нему, впервые за всё время встретилась взглядом.

– Я с тобой. По инерции. Из любви к другой части тебя, наверное. Отчасти. Но я не могу это принять. Не могу гладить тебя по голове и говорить, что ты молодец. Что у тебя тяжёлая жизнь.

Ты – монстр, Илья. И ты остаёшься им, даже когда у тебя дрожат руки. Даже когда ты боишься. Потому что страх – это не покаяние.

– Ну и… теперь ты собираешься убить соседа? – она смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто пыталась рассмотреть в его лице остатки прежнего Ильи, того, в которого когда-то влюбилась. – Того, с кем я всего лишь разговаривала?