Мари Лога – Другая под её кожей (страница 2)

Во снах он приходил без стука – как желание, от которого невозможно спрятаться. Его руки – уверенные, горячие – ложились на её бёдра, поднимались вверх, будто читали её заново. Кожа под ними отзывалась дрожью, будто ждала этого сто лет.

Её грудь налилась под его ртом, и она выгибалась, едва сдерживая стон, впуская его внутрь. Он был не просто с ней – он будто вытаскивал её с самого дна. И в этом ритме не было грубости. Только точность. Только сила, от которой кружилась голова.

Она обвивала его бёдрами, словно боялась, что всё закончится слишком быстро. Пальцы впивались в плечи, и с каждым движением она всё сильнее забывала, кто она и где находится.

После – он не отпустил её сразу.

Ладони ещё держали талию, пальцы будто вросли в кожу. Их дыхание было спутанным, влажным. Он смотрел ей в глаза – долго, прямо, без страха. Его губы вновь накрыли её губы – не с жадностью, а с медленной, мучительной одержимостью. Словно он хотел остаться в ней навсегда.

И это было страшнее самой близости.

Потому что в этих поцелуях было больше правды, чем в любой клятве.

Это было чем-то настоящим. Чем-то опасным. И невозможным.

Любовь.

Безумная, неуместная. Та, что пугает сильнее одиночества. Та, что может разрушить всё, к чему она так долго привыкала.

Лисса проснулась с колотящимся сердцем и влажными ладонями. Муж спал рядом – спокойно, ровно, будто ничего не изменилось.

Но в её жизни всё уже было иначе.

Словно невидимая буря перевернула всё внутри – и прежний покой исчез навсегда.

Глава вторая

Хрупкий мир

Часть первая

Прошлой весной, в овощной лавке возле дома, Лисса впервые заметила Киру. Та стояла у ящика с авокадо и, периодически разочарованно морщась, перебирала плоды. У неё была аккуратная стрижка – удлинённое каре с идеально ровным срезом, светлые волосы с холодным платиновым оттенком, а глаза – ярко-зелёные, глубокие и внимательные. В её движениях была лёгкость, словно она находилась в стороне от всего происходящего. Лисса заметила, как изящно она откинула прядь волос с лица – не нарочито, а привычно, словно это был её естественный жест.

– Когда же уже будут нормальные? – пробормотала она вслух, а потом, заметив Лиссу, добавила:

– Мягкие авокадо – это какая-то редкость. Всё либо дубовое, либо уже гнильё.

– Я недавно брала на местном рынке, – отозвалась Лисса. – У самого крайнего продавца, со стороны площади. Он кладёт их в пакет с яблоками, чтобы дозрели. Продаёт уже мягкие.

– О, отличный способ. Надо сходить – я авокадо обожаю. Это мой маленький грех. Они такие калорийные, а я не могу остановиться на одном. Заливаю лимонным соком, солю, поливаю оливковым маслом – и на хлебушек. Это просто рай… но результат, как видите, на лицо. А ведь когда-то я была балериной, – вздохнула она, и в голосе прозвучала лёгкая грусть.

Балерину в ней не сразу угадаешь, – подумала Лисса. – Килограммов на десять больше нормы, округлые плечи, мягкие бёдра. Но всё равно – в её движениях оставалась какая-то тонкость. Поворот головы, изящный жест, взгляд… В ней несомненно всё ещё жила сцена.

– Да вы отлично выглядите, – искренне сказала Лисса. – Такая живая, настоящая. А я, наоборот, на авокадо худею. Но с ним и правда нужно быть осторожнее: там не только полезные жиры, но и калорий – действительно мама не горюй.

– Ага. А муж говорит: «Женился на одной, а живу с другой». Повесил над столом свадебное фото и периодически на него кивает. Мол, смотри, что было.

– Может, ну его к чёрту, такого мужа? – не удержалась Лисса.

Кира вздохнула.

– Люблю. До безумия. И дочка у нас – пять лет человеку. Я Кира, кстати.

– Лисса. Очень приятно. Вы тут живёте?

– В доме напротив. Я вас с мужем часто вижу. Смотритесь весьма красиво. Как Инь и Ян.

– Ну да, он такой – черноглазый, собранный, а я… беляш. Контрастируем.

– Ну, ещё встретимся. Я бы пообщалась, – Кира улыбнулась и пошла к выходу.

Прошёл почти год с той первой встречи у овощной лавки. За это время Лисса не раз пересекалась с Кирой – во дворе, в магазине, в парке. Иногда мельком видела и её мужа. Александр казался обычным мужчиной: спокойным, немногословным, сдержанным. Был всегда вежлив, но казался немного отстраненным. Лисса относилась к нему ровно, без интереса – просто сосед, просто отец, просто тень рядом с яркой, живой Кирой.

Но после того, как Лисса и Саша вступили в кружок химии, обменявшись улыбками, что-то изменилось.

Он был словно земляника, что прячется в лесной глуши: не та, дикая, безвкусная, что ярко алеет на солнце, маня к себе, а та, что таится под густыми листьями, требуя, чтобы ты нагнулся, раздвинул ветки и вгляделся – чтобы найти её скромную, но настоящую сладость. Лисса пообещала себе присмотреться повнимательнее и разобрать по крупицам собственные эмоции.

Занявшись этим, она вдруг заметила, как он держится – не выпячивая себя, но с той стойкой, невидимой уверенностью, от которой становилось чуть спокойнее.

У него была немного старомодная красота: русые волосы, аккуратные черты лица, серо-голубые глаза, чуть опущенные книзу, с тенью усталости – и при этом с какой-то внутренней силой. Голос – глубокий, немного бархатный, будто он привык говорить вполголоса, но так, что его всегда слушали.

Он держался просто, но за этой простотой угадывалась выучка. Среднего роста, с рельефным телом и спортивной осанкой, он излучал энергию человека, который встаёт рано, тренируется и не позволяет себе раскисать. В разговоре он был увлечённым и внимательным – рядом с ним легко терялось ощущение времени. Архитектор по профессии, он казался тем, кто умеет возводить не только здания, но и внутренние миры – словами, идеями, самим своим присутствием.

Лисса шла вдоль домов, стараясь дышать ровно. Ветер вырывал волосы из-под капюшона.

Каждый шаг был как маленькая победа – она снова вышла пройтись, чтобы не утонуть в себе.

– Лисса?

Голос заставил её обернуться. Саша стоял чуть поодаль с пакетом из магазина в руках. Внутри была химия для уборки – такое же средство она помнила по тем дням, когда они с мужем ещё до переезда отчаянно отмывали кровь с её кухни. Воспоминания усилили тревогу, но она взяла себя в руки.

Свет фонаря ложился на его лицо неровными бликами. Он слегка улыбнулся, будто и сам не ожидал заговорить первым.

– Здравствуй, – произнёс он тихо, с той нежностью, с которой говорят только любимому человеку.

Лисса улыбнулась в ответ.

– Часто гуляешь одна? – спросил он, делая шаг ближе.

– Нет, – коротко ответила она. – Иногда. Когда надо продышаться. А ты?

– А я тут с химией не разберусь, – Саша приподнял пакет, показывая её содержимое.

Она чуть усмехнулась.

– Только не проси решать задачки.

– Пока не буду, – мягко ответил он, и в его голосе прозвучал явный подтекст.

Он взглянул на неё – спокойно, открыто, словно между ними уже всё сказано без слов.

Лисса покрылась мурашками и убедилась, что ей не показалось – они действительно ходят в один кружок химии.

Они шли близко, не касаясь друг друга. В тот вечер им обоим стало ясно – между ними искрит. За обычными словами, слетающими с его губ, Лисса улавливала взгляды, которые, словно касания, ложились на открытые части её тела – и каждый из них отзывался лёгким разрядом под кожей, и убегал вниз живота.

Часть вторая

Два года назад они сбежали в Батуми.

Илья, как всегда, всё просчитал: деньги, заработанные в IT, позволили ему купить квартиру в новом жилом комплексе – с подземным паркингом, видеонаблюдением и красивым фасадом.

Две спальни, просторная гостиная, балкон с видом на горы и тонкую полоску моря вдали. Всё выглядело идеально – по крайней мере, снаружи.

Лисса так и не захотела обживаться в этой квартире. Не потому что не умела – наоборот, она обожала создавать уют, играть с цветом, фактурами, подбирать детали.

Но после одной фразы Ильи внутри всё будто застыло. Он, как бы между прочим, заметил: по местным законам он может продать квартиру, оформленную на себя, без её согласия – так же просто, как и купил.

В этих словах было что-то, что выбило у Лиссы почву из-под ног. Она вдруг почувствовала себя бесправной, словно гость на чужом празднике жизни.

Илья, похоже, этого даже не заметил. Он всё сделал по-своему: светло-серые стены, брутальная мебель из каталога, строгий минимализм. Да, всё было безупречно – но в квартире словно не было души. Она казалась холодной и чужой.

Лисса не пыталась ничего менять. Жила по накатанной, будто каждый день был последним.

В первые годы их совместной жизни ей не приходилось отчитываться за потраченные деньги. Она училась, подрабатывала и тратила заработанные средства по своему усмотрению. Однако спустя несколько лет она осознала, насколько сильно Илья погрузил её в пучину кошмара. Теперь она жила по его правилам и за его счёт, но это не означало, что он предоставлял ей деньги для личных нужд. Ей приходилось просить даже на предметы личной гигиены и отчитываться за каждую потраченную копейку. Она не могла, прогуливаясь, купить мороженое, потому что дома, в холодильнике, уже было мороженое, купленное Ильёй – низкокалорийное и безлактозное. Он был одержим правильным питанием и здоровьем, и ей приходилось следовать этим строгим правилам.

Она не чувствовала себя хозяйкой ни в доме, ни в собственной жизни. Всё было искусно переплетено: забота, контроль и снова забота. Этот порядок, эта «надёжная» система стали клеткой, которую она не сразу заметила. Всё выглядело так, будто делалось для её блага, но на деле оказалось обманом. Он незаметно лишил её самостоятельности, и, когда она это осознала, было уже поздно – внутри стало слишком темно, чтобы выбраться самой.