Мари-Кристин Шартье – Цветение кувшинок (страница 5)
– Я не ожидала встретить тебя здесь, – продолжает девушка. – Я как раз перечитываю твой роман.
– Да ну, ты его перечитываешь? Вау, это лестно! Спасибо! Хочешь, чтобы я тебе его подписала?
– Ты правда подпишешь? Как здорово!
Я улыбаюсь и беру свой роман у нее из рук. Обложка обтрепана, страницы загнуты. Мне это приятно: знак, что у него насыщенная жизнь.
– Как тебя зовут?
– Розмари.
– Красивое имя.
Она кивает, довольная. Я открываю книгу на титульной странице и думаю, что бы написать. Что-нибудь славное, доброе.
– Я хотела тебе сказать, что мне так помогла твоя книга, – продолжает Розмари. – Я потеряла маму два года назад. Это до сих пор меня очень мучает. Ты так описываешь, как поэтапно переживают утрату, что это дает мне надежду тоже ее пережить… когда-нибудь.
– Я очень тронута, Розмари. И соболезную тебе.
– Спасибо. Я подумала… это ведь и о твоей матери? Типа персонаж Сандрины – это, в сущности, немного ты?
У меня щемит сердце, как всегда, когда кто-нибудь задает мне этот вопрос. Это не ее вина. Иногда приходится нелегко, потому что люди говорят со мной об утрате так, будто я с ней справилась. И я их понимаю. В конце концов, я написала историю об утрате, которую переживала почти двадцать лет. Я ее закончила, это правда. По крайней мере, эту…
– Да… моя мать.
– А, мне очень жаль.
– Все нормально, это было давно. Потом, знаешь, я ведь написала об этом книгу, так что была готова к тому, что мне станут задавать вопросы на этот счет.
Она улыбается. Я склоняюсь над чистой страницей и пишу одним махом:
Я возвращаю ей ее экземпляр, стараясь сохранить веселое лицо. Она прощается и выходит из кафе. Я кусаю губу, задумавшись.
Потому что есть и другая утрата, которую я ношу в себе, о ней я еще не говорила публично. Однажды я наверняка это сделаю. Когда буду готова…
Макс
Когда я просыпаюсь в большой пустой кровати, чувство вины обрушивается на меня точно камнепад. Даже Шарль Бодлер не лежит рядом. Проявляет солидарность, паршивец. Мне не надо вставать, я и так знаю, что он разлегся на коврике в прихожей, ожидая прихода Кам. Мне почти хочется присоединиться к нему. Хочется превратиться в кота и так искупить все свои грехи, прижавшись к Кам.
Я смотрю на высокий бетонный потолок нашей квартиры в стиле «индустриальный модерн с теплыми нотками». Так нам описала его мадам из агентства недвижимости, когда мы с Кам смотрели квартиру. Нам это сначала показалось претенциозным, но в конечном счете мы влюбились в стиль и… в теплые нотки, ну да.
Я закрываю глаза и пытаюсь найти внутренний покой или еще какую-нибудь дзенскую фразу, чтобы уснуть и еще хоть немного наверстать недосып. Напрасный труд, само собой. Уже звон стоит между ушами.
Мой мобильник вибрирует на ночном столике, и я не обращаю на него внимания. Вот только он все звонит и звонит. Я смотрю на экран и невольно вздыхаю.
Мать звонит мне почти каждую неделю. Обычно перед своими уроками горячей йоги, или спиннинга, или еще какой-нибудь новой атлетической причуды. На часах 8:50, так что по моим прикидкам она будет упорствовать еще как минимум десять минут.
С тех пор как я переехал в Монреаль, мать говорит со мной чаще. Мы общались от случая к случаю, когда я жил в Квебеке, и я думал, что с расстоянием ее звонки станут еще реже. К сожалению, вышло наоборот. Она явно боится оборвать тонкую нить, связывающую ее с единственным сыном, и вбила себе в голову, что должна поддерживать связь во что бы то ни стало. Хотя нам никогда особо нечего было друг другу сказать. Отец-то скорее думает, что нет смысла прилагать столько усилий всего лишь ради меня. Он, вероятно, слишком занят своей карьерой врача, которая, вне всяких сомнений, для него важнее всего в жизни.
Телефон продолжает звонить, и я, смирившись, принимаю вызов.
– Алло, мама.
– Боже мой, наконец-то, Максим. Я тебя разбудила?
– Нет, я просто надеялся, что тебе надоест.
– А, прелестно, как всегда.
– Ты меня знаешь.
– Да. Как ты поживаешь?
Моя мать не любит ходить вокруг да около в разговорах. Так что, по крайней мере, ее звонки никогда не бывают долгими.
– Все хорошо, очень занят, как обычно.
– Ты напоминаешь мне твоего отца.
– Блин!
– Что ты, это комплимент.
– Не для меня.
Мы с отцом всегда были как вода и огонь, будто бы наши натуры никак не могли поладить: с одной стороны серьезный мужчина, настроенный на карьеру, немного нарцисс, с другой – беспечный разгильдяй. Однако когда я согласился на эту новую работу в Монреале, какое-то время мне казалось, будто это что-то изменит для нас. Что моя денежная должность в известном предприятии станет тем, что всегда имело для него цену, создаст что-то вроде точки соприкосновения между ним и мной. Что наши беседы станут не такими тяжкими. Что мы с ним сможем наконец поговорить и, может быть, даже сумеем послушать друг друга.
Ну и ничего подобного. Отец просто выразил мне свое удовлетворение оттого, что я «взял себя в руки», добавив, что наконец гордится мной. Мне же это подтвердило, что презрение, которое я к нему испытывал, куда глубже его одержимости деньгами и престижем. Было мерзко, что уважение отца ко мне неразрывно связано с денежной суммой, поступающей еженедельно на мой банковский счет.
А ведь зарабатываю я кучу денег или нет, я останусь все тем же. Я не изменюсь. И он тоже. В моих глазах отец навсегда останется безобразным, таким же безобразным, как в тот день, когда я застукал его голову под юбкой секретарши, таким же безобразным, как в те вечера, когда он мог часами говорить мне о себе и своих успехах. Хорошо, что я переехал, теперь у меня больше причин не видеться с ним, и так оно лучше.
Я слышу короткий вздох матери. Зная, что эта битва заранее проиграна, она предпочитает сменить тему:
– А Камилла, как она?
– Тоже хорошо.
– Кстати, на этой неделе я прочла еще одну хвалебную статью о ее романе. Он будет допечатан, правда? С ума сойти, какой успех. Я всегда знала, что она далеко пойдет.
– Конечно, Кам лучшая.
– А детки, когда планируете?
Я выхожу из себя:
– Мама! Отстань ты от нас с этим. Не горит.
– Я просто говорю, что вам с Камиллой уже под тридцать. Самый подходящий момент для этого. После определенного возраста женское тело хуже переносит беременность.
– Я передам ей, спасибо, мам. Теперь ты напоминаешь мне папу.
Она не может удержаться от смеха. Ей тоже наверняка помнятся обеды в честь дня рождения моего отца. Хотя Камилла тогда еще не была моей девушкой, она всегда соглашалась сопровождать меня, из жалости. Каждый раз отец не упускал случая сообщить ей срок службы ее яичников. Это очень раздражало Кам, но ответить она не смела.
– Ладно, я с тобой прощаюсь, у меня начинается урок пилатеса.
– Вот как, решила попробовать что-то новенькое?
– Да, балади[7] мне, пожалуй, не очень нравится. Хорошего дня, дорогой. Приезжайте скорее к нам в Квебек с Камиллой.
– Да-да. Хорошего дня, мама.
Я сбрасываю звонок, закатив глаза: никаких шансов, что это случится.
Кам
Розмари уходит, а я иду заказать еще кофе. Сажусь и отпиваю несколько глотков, пытаясь приободриться.
Я закрываю глаза, на меня накатили воспоминания.
В прошлом году, в конце августа, всего через три месяца после выхода моего романа, умер мой отец, Дени. Его нашли в саду перед его домом в Сагене. У него случилась аневризма мозга, когда он стриг газон. Папа не мучился, и это единственное, что утешало меня во всем океане моего горя.
Сегодня мне лучше, хотя это было ужасно тяжело. Словно плыть в густом кошмаре. Казалось, это была дурная шутка, жестокая ирония. Я потеряла мать, и вот теперь потеряла еще и отца. Когда мама умерла, я была еще слишком мала, чтобы в полной мере осознать случившееся. Я выросла с этой брешью во мне, с нехваткой той, кого еще не успела хорошо узнать, той, к кому испытывала лишь детскую любовь, чувство, которое так и не смогло развиться в нечто более глубокое, более сложное.
С отцом все обстояло иначе. Всю жизнь он был моей опорой, один играл роль обоих родителей. Он был именно тем, в ком я нуждалась. Своего отца я