Мари-Кристин Шартье – Цветение кувшинок (страница 3)

По факту я прихожу и вижу на стойке забытые банки пива из микробрассерии, а весь свет погашен. Чувство вины лезвием вонзается в живот, когда даже наш кот не изволит встать, чтобы приветствовать меня.

Он прав: я этого не заслуживаю.

Мы назвали его Шарль Бодлер, или просто Шарль, или еще Чак или Чаки для близких. По мне это штамп, если пишущий человек – так я выкручиваюсь, когда не хочу путаться с авторшей-авторессой, – называет своего кота Шарлем Бодлером. Я-то хотел назвать его Салемом, потому что он весь черный, но Камилла возразила, что это и есть настоящий штамп. Конечно, это она писательница и она же выбирала кота, так кто я такой, чтобы упрямиться? К тому же за все эти годы я отлично понял, что перечить Кам нет смысла.

Мы взяли его вскоре после того как она переехала ко мне в Монреаль, когда я прожил там полгода. Кам бросила докторантуру по психовоспитанию, и у нее не осталось никаких ориентиров. Я видел, как она бродит по квартире, спрашивая себя, что делать со своей жизнью теперь, когда у нее нет больше ни научного руководителя, ни государственной стипендии, чтобы диктовать ей ее путь. С самого начала Камилла возненавидела эту докторантуру. Я еще помню ее лицо, когда в Квебеке, в моем кондоминиуме, четыре года назад она сообщила мне, что получила стипендию для продолжения высшего образования. Казалось, небо обрушилось ей на голову. Она всегда мечтала писать, и вот шестеренки затягивали ее все глубже в свой механизм. Кам терзалась сомнениями – то ли все бросить и попытаться жить своим пером, то ли пойти по пути преподавания, более надежному. И обеспечивающему большую финансовую независимость. Мы выпили, она – чтобы забыться, я – чтобы приободриться: это было аккурат перед тем, как мы стали парой. Я сказал ей, мол, что бы она ни думала, ее право выбирать ту жизнь, которую ей хочется. Это действительно была для нее пора решений: учеба или нет, я как друг или как возлюбленный. Она выбрала меня, но не оставила учебу, во всяком случае, не сразу.

Но дело в том, что, как ни ненавидела она свою учебу, та определяла ее жизнь годами. Когда Кам бросила докторантуру, казалось, она не знает, что делать со всей своей свободой. Она не могла удержаться и просматривала список университетских программ, убежденная, что успех можно снискать только в академическом мире, потому что другого никогда не знала. Сколько я ни твердил ей, что не всему учатся обязательно на школьной скамье, что у нее уже есть огромный писательский талант, что ей надо только начать, все мои слова отскакивали от нее, как камешки от воды. Тогда я решил, что нужно что-нибудь поменьше, попушистее и помилее меня, чтобы помочь ей выйти из порочного круга. Вот почему однажды, июньским субботним утром, я повел ее в приют для животных. Переступив порог, она спросила:

– Что мы здесь делаем? Я думала, ты не любишь кошек.

– Я предпочитаю собак, но больше всего на свете люблю счастливую подругу.

– Я счастлива!

– Я знаю, – ответил я, – но счастья не бывает слишком много. И помимо счастья мне нужно, чтобы, когда меня нет, кто-нибудь прижался к тебе и напомнил, что надо дышать носом.

Я поцеловал ее в макушку, пока она смотрела уже влюбленными глазами на ряд клеток с котятами. С Кам всегда рискованно проявлять инициативу типа «визит в приют для животных». Ее обостренная чувствительность может сыграть с ней шутку. Но мы-то пришли взять питомца, и я не сомневался, что все получится. Я почувствовал это по ее тону, когда она с усмешкой повторила:

– Дышать носом, да?

– Я слышу, как хомячок бегает по кругу в твоей голове, даже когда ты спишь. Скоро борозды в черепушке протопчет. И меня заодно сведет с ума.

– А-а-а-а, значит, мы делаем это, в сущности, для тебя? – подколола она.

– Ну да. Я же избалованный ребенок, ты забыла?

Мои руки легли ей на плечи, и я почувствовал, как они содрогаются от смеха. Она рассматривала котят еще несколько секунд, потом обронила «он», показав пальцем на комочек пуха. Я встретил взгляд зеленых глаз Шарля Бодлера, ярко блестевших на черном фоне его шерстки. The rest is history[4], как говорится. С тех пор я пытаюсь умаслить его, самым волшебным образом почесывая ему брюшко и пряча лакомства в карманах халата, но все без толку. Я на него не в обиде: это в порядке вещей – любить Камиллу больше всех на свете. Я тебя понимаю, Чаки, сам такой.

Я вешаю пальто и снимаю пиджак. Если бы Кам не спала, то улыбнулась бы, глядя на меня. Она всегда находит комичным, когда я одет как «месье». Но еще я знаю, что она улыбается и потому, что это напоминает ей наш первый раз: шикарный вечер в «Шато Фронтенак», наш тет-а-тет в холодной ночи, наши признания, ее разорванное платье в прихожей моего кондоминиума.

Забавно, какими незначительными зачастую кажутся наши проблемы задним числом. Это как каждый насморк бывает худшим в жизни. В тот момент попытка любить Кам по-настоящему представлялась мне самым большим в моей жизни вызовом. Я боялся, что мы никогда не осмелимся сделать этот шаг. И думал, что самое трудное останется позади, когда у нас получится. Как в кино, где влюбленные уходят вместе в закат. The еnd[5].

Полагаю, я бы очень наивен.

Кам

Сегодня утром я проснулась рано. Не спешу вставать, смотрю на спящего Макса: небритая несколько дней щетина кажется рыжее на белизне наших простыней. Черты напряжены даже во сне, кожа еще забрызгана летними лучами солнца. Мне хочется, чтобы он открыл глаза. Хочется утонуть в их зелени с золотыми крапинками. Хочется, чтобы он поцеловал меня и время остановилось. К сожалению, Макс продолжает спать, а я тихонько выскальзываю из спальни, и Шарль Бодлер следует за мной по пятам.

Я беру свой ноутбук, надеваю длинное осеннее пальто и бесшумно выхожу из квартиры. Говорю себе, что делаю это для того, чтобы дать Максу поспать, ведь он совсем вымотался в последние недели. И, в сущности, это правда. В то же время я знаю, что предпочла бы избежать разговора с ним, потому что где-то внутри еще ноет от его вчерашнего отсутствия. От его отсутствия.

Я подхожу к моему любимому кафе, как раз когда приходят бариста. Брэндон, высокий блондин лет восемнадцати, не больше, подает мне мой латте экстра какао с пленительной улыбкой, которая мне приятна. Недавно я заметила, что мне это доставляет больше удовольствия, чем раньше. Кадреж, я хочу сказать. Это факт, от которого мне некомфортно, потому что я не припомню, чтобы когда-нибудь ловила такой кайф от знаков внимания. Даже в школе, когда я обнаружила, что парни могут находить меня в своем вкусе, даже в университете, когда я сама работала бариста и флирт был частью игры. Ладно, ясное дело, никто не откажется от чуточки позитива, вот только недавно это стало ощущаться глубже. Это мне в самом деле приятно. Даже слишком.

Вообще-то я совершенно честна с самой собой и знаю, что мое смятение вызвано не сердечком, которое нарисовал Брэндон в моем овсяном молоке, и не его многозначительной улыбкой. Дело скорее в другом: это доставляет мне такое удовольствие по той простой причине, что я получаю очень мало внимания от своего партнера. Если бы Макс смотрел на меня, трогал меня и говорил со мной как на первых порах наших отношений и даже в те четыре года нашей дружбы, которые им предшествовали, я бы, наверно, даже не заметила попытки Брэндона.

Мой партнер отсутствует, вот я и ищу себя в глазах других.

Этот вывод меня ранит, хоть он и логичен. Если посмотреть со стороны, ситуация выглядит простой, даже банальной. И все равно удовлетворение, которое доставляет мне внимание других парней, не Макса, оставляет во рту горький вкус, он стекает в горло и копится в животе тяжелым комом, который твердеет и занимает все место. Я не терзаюсь виной за удовольствие чувствовать себя красивой в глазах других, нет, но меня беспокоит, как сильно это на меня действует. Беспокоит, что мне хочется больше, постоянно не хватает. И главное, я скучаю по тому, как чувствовала себя красивой в глазах Макса. Я скучаю по Максу.

Я тихонько вздыхаю, взяв чашку, что, кажется, сбивает с толку беднягу Брэндона. Извини, парнишка, не всегда просто стареть. Я сажусь за свой обычный столик в глубине кафе. Люблю наблюдать за другими клиентами, потягивая латте, и мне спокойно в моем уголке. Я отпиваю глоток, пока запускается мой ноут.

Мне очень нравится мой новый ритм жизни. Я могу позволить себе роскошь вставать, когда мне хочется, самой определять распорядок дня и работать где вздумается. Я не сразу нашла свой путь, когда бросила докторантуру и переехала сюда к Максу. Оказаться в одночасье совершенно свободной – это решительно ужасало.

После нескольких недель поисков себя на манер игры в Марко Поло с глухим – то есть ходя по кругу, – я начала вести блог. Это была идея Макса. Помню, я засмеялась, когда он это предложил. И ответила, что блоги вышли из моды. Но в глубине души я знала, что на самом деле боюсь. Боюсь, что не буду знать, о чем писать, боюсь случая наконец высказаться как есть, без барьеров; подойти к этому океану возможностей и понять, что не умею плавать. Макс улыбнулся и сказал только:

– Все-таки попробуй. В худшем случае никто не будет тебя читать.

Звучало не очень обнадеживающе, но это была соломинка, за которую мне требовалось ухватиться. В каком-то смысле она давала мне право на провал. Потому что именно эта мысль пугала меня больше всего: все бросить, чтобы последовать страсти, которая, быть может, никуда меня не приведет. Между верой в свою мечту и решением осуществить ее конкретно лежит целый мир.