Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 28)
Нервная дрожь пробежала по рукам этого человека, лицо его перекосилось, глаза закрылись. Я думал, что сейчас с ним сделается обморок.
Однако, сделав над собой невероятное усилие, он ответил спокойным голосом:
— Нет, я не убийца Марии Реньо. Я любил эту женщину и уважал ее.
Бедная жертва!
Потом он добавил растроганным тоном:
— Убить женщину, которую я любил! Нет, я не способен на такой чудовищный поступок.
Тогда прокурор республики, господин Дорман, спросил его о Геслере, о котором Пранцини, наверное, уже читал в газетах.
— До сих пор правосудие считает вас единственным виновником убийства трех женщин, — сказал прокурор, — но вы значительно облегчите тяготеющее над вами обвинение, если укажете, кто этот Геслер, которому вы помогали в совершении преступления.
Тогда я быстро, не давая времени Пранцини обдумать ответ, спросил его:
— Не правда ли, это тот Геслер, который провел вас в ночь совершения преступления к госпоже де Монтиль?
Пранцини совершенно спокойно возразил:
— Нет, эту ночь с 16 на 17 марта я провел с моей любовницей в доме С., она должна это подтвердить.
Действительно, это было верно, и я это знал.
— Госпожа С., по всей вероятности, ваша сообщница, — сказал я, — впрочем, она уже арестована.
Легкая тревога блеснула в глазах Пранцини, однако он твердо возразил:
— У меня нет сообщников, потому что я никогда не совершал преступления.
Между прочим, я получил по телеграфу известие, что одно почтенное лицо, некто господин П., очень мало знавший Пранцини, передал в сыскную полицию довольно странное письмо, полученное им от Пранцини в воскресенье вечером, именно в то время, когда этот последний был арестован в марсельском Большом театре. Вот это странное послание, которое я прочел Пранцини, так как содержание его мне было сообщено по телеграфу.
«Париж, 20 марта 1887 года.
Добрейший господин П.
Если бы вы знали, в каком ужасном моральном состоянии я нахожусь, то, наверное, пожалели бы меня.
Событие, о подробностях которого вы, наверное, уже знаете из газет, так меня расстроило, что я заболел.
Вы и господин Д. — единственные личности, благородство и безукоризненная честность которых позволяют мне обратиться к вам с убедительной просьбой исполнить в точности все нижеследующее.
Я не могу компрометировать имени одной особы, с которой живу почти как муж с женой. На мне лежит ответственность за ее будущее и доброе имя, а потому потрудитесь, умоляю вас, говорить всем, кто бы к вам ни обратился, что я уехал по делам в Лондон 16-го или 17-го текущего месяца и что, как всегда, время моего возвращения неизвестно.
Я нынче же вечером уезжаю из Парижа в Лондон, куда прошу пересылать все письма и корреспонденции. Адресуйте их: At the general post office, London. Я сам буду ходить за ними на почту.
Быть может, вы не одобрите того, что я сделал, но это было необходимо. Долг чести запрещает мне компрометировать особу, которую я глубоко уважаю.
До свидания, крепко жму вашу руку.
— Действительно, я написал это письмо, — сказал Пранцини, — и сам опустил его в почтовый ящик.
— Это неправда, — возразил я, — оно было опущено в воскресенье, то есть после вашего отъезда.
Пранцини с минуту колебался и, наконец, сказал:
— Не знаю: после того, как у меня был прилив крови, память стала мне изменять.
Мы имели неопровержимые доказательства лжи и виновности этого человека, однако все еще оставался невыясненным один очень важный пункт.
— В этом деле я ни при чем, — настойчиво повторял Пранцини, — самое очевидное доказательство — это то, что я провел ночь с 16-го на 17-е у госпожи С.
Действительно, я уже знал, что арестованная женщина формально заявила, будто Пранцини оставался у нее всю ночь с 16 на 17 марта.
Тем не менее для меня это далеко еще не было очевидным доказательством.
— Это доказывает только, — сказал я Пранцини, — что госпожа С. была вашей сообщницей. По всей вероятности, это она опустила в почтовый ящик ваше письмо к господину П.
— У меня нет сообщников, потому что в этом деле я ни при чем, — еще раз повторил Пранцини.
Помимо воли, я начинал возмущаться его запирательством и ложью. Все улики подавляющим образом складывались против Пранцини. Привратник гостиницы «Ноай» явился сообщить нам, что он видел, с какой лихорадочной поспешностью Пранцини схватил пакет, доставленный ему почтальоном. Некая девица Сальмоне, дочь часовщика с улицы Рима, также узнала Пранцини и рассказала, что он заходил в их магазин, по всей вероятности, с намерением продать драгоценности, но, не смея их предложить, купил часы и попросил написать счет на имя Жофруа.
После всего этого мне уже нечего было делать в Марселе: оставалось только отвезти Пранцини в Париж.
В десять часов вечера он был выведен из дома предварительного заключения и посажен в фиакр, между двумя жандармами. Это были бригадир Сушьер, поседевший на службе жандармерии, и жандарм Пиетрини, молодой энергичный корсиканец. В одиннадцать часов мы поместили Пранцини в вагон первого класса.
Жом и я заняли места на противоположном диванчике, против Пранцини, который сидел между двумя жандармами.
Он сильно жаловался на ручные кандалы и, заметив по акценту, что жандарм Пиетрини — корсиканец, сказал ему по-итальянски: «Le mie mane sono mortificate». (Мои руки совершенно онемели.) Я приказал снять с него кандалы, хотя это обязывало нас к более бдительному надзору в продолжение всей ночи, так как мы имели полное основание опасаться новой попытки к самоубийству.
В силу непонятной для меня косности административных порядков, мы не смели отправиться с курьерским поездом, а должны были тащиться на обыкновенном пассажирском, что значительно замедлило наше путешествие.
Кстати, я чуть было не забыл упомянуть, что на марсельском вокзале я познакомился с одним человеком, который в то время был незначительным чиновником при Министерстве внутренних дел (на обязанности его лежало контролировать провинциальных полицейских комиссаров) и который впоследствии сделался одним из моих начальников. Я говорю о господине Пюибаро, имя которого сделалось известным. Ниже мне придется говорить о нем, так как он играл некоторую роль в моей жизни, в особенности под конец моей административной карьеры.
Пранцини, освобожденный от наручников, принял очень странную позу. Сначала он некоторое время держал свою шляпу в руках, потом положил ее на ручку кресла, потом оперся локтем на поля шляпы и, по-видимому, задремал. Но это была комедия. Я не спускал глаз со шляпы, которая должна была бы накрениться или упасть, если бы сон действительно овладел нашим узником. Шляпа же оставалась неподвижной, и скоро я заметил, что Пранцини немножко приподымает веки, чтобы видеть, спим ли мы. Жом был превосходным сыщиком, но имел один недостаток: он был решительно неспособен преодолевать свою сонливость, и скоро его громкое храпение слилось с храпением старого жандармского бригадира. Не спали только молодой корсиканец и я.
Я читал какую-то книгу, которую купил на марсельском вокзале, но глаза мои ежеминутно останавливались на Пранцини, который тотчас же быстро смыкал веки.
Вдруг Пранцини стремительно поднялся. Я тотчас же вскочил и разбудил всех.
Было очевидно, что этот человек с самого отъезда из Марселя, в особенности после того, как с него сняли ручные кандалы, был занят одной мыслью: выскочить из окна вагона, вручая судьбу свою случаю, который мог принести ему при падении или свободу, или смерть.
Пранцини очень спокойно сослался на одну потребность…
На следующей станции, это было в Лионе, он вышел. Утренняя заря только что занималась, но огромная толпа народа уже ожидала нашего прибытия. Два жандарма последовали за ним по пятам, а целый отряд других сдерживал любопытных. Когда Пранцини вернулся в вагон, в толпе послышались неистовые крики «Смерть убийце!», но Пранцини невозмутимо сел на прежнее место и попросил папироску, которую Жом предупредительно ему вручил…
Эта долгая ночь, проведенная без сна и в напряженном состоянии, расшатала мои нервы, и я с какой-то лихорадочной пытливостью старался угадать, что думает человек, сидящий против меня, этот загадочный убийца, который разыгрывал комедию сна так же, как и комедию невиновности.
Я пытался выяснить себе психологическое состояние этого странного человека, чтобы проникнуть в последние таинственные детали страшного преступления. Не были ли Пранцини и Геслер одним и тем же лицом? Как знать, быть может, Пранцини и есть мнимый Геслер, оставивший на месте преступления фальшивые визитные карточки?
Эта гипотеза гвоздем засела мне в голову, — но осталась еще одна загадка.
Ведь мы отыскали следы Геслера, исчезнувшего в ночь преступления. Простая логика подсказывала, что этот человек играл какую-то роль в страшном преступлении. Необходимо было во что бы то ни стало разыскать его, чтобы с полной уверенностью сказать: «Пранцини один был убийцей».
Меня всего более удивляла смесь хитрости и глупости в этом человеке. Представляя себе мысленно преступление, я старался выяснить, как он мог столь глупо попасться в ловушку, после того как с адской смелостью скомбинировал и совершил преступление.
В этом была вся психология убийцы, которую я старался уловить.
Располагая одной только животной привлекательностью, которой он очаровывал некоторых женщин, Пранцини казался одним из тех людей, которые словно созданы для преступления.