Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 27)

Их можно было бы назвать хорошенькими, если бы они не были так накрашены. Первая из них, Амели Фабре, высокая брюнетка, довольно скоро оправилась и заговорила очень толково и уверенно.

— В воскресенье 20 марта, — сказала она, — в половине пятого или в пять часов около дверей нашего дома остановилась коляска. Потом нас всех позвали в салон, где находился вот этот господин.

С этими словами она указала на Пранцини.

Пранцини утвердительно кивнул.

— Этот господин, — продолжала женщина, — сделал выбор в салоне, он пригласил мою приятельницу, потом сделал мне знак следовать за ним. Когда мы были в отдельной комнате, моя приятельница вышла на несколько минут. Тогда посетитель дал мне часы. «Это ценная вещь», — сказала я с удивлением, так как наши клиенты не имеют привычки делать такие подарки. «Нет, — ответил он, — это новое золото, и часы стоят тридцать франков. Дай мне за них пять франков для подарка твоей подруге и десять, чтобы заплатить входную плату». Спустя несколько секунд он попросил у меня еще пять франков, и я отдала ему две монеты по десять франков. Он отдал десять франков моей подруге. Его разговор показался нам очень странным. Он спросил, есть ли у нас бриллианты и когда мы их надеваем. Потом он стал нам рассказывать, что у него четыре брата, что он едет из Александрии и что в море ему пришлось выдержать сильную бурю. На руках у него были наклеены кусочки пластыря, и он объяснил нам, что у него потрескалась кожа от сильного ветра в море. Направляясь уже к двери, он вынул из кармана сережки с бирюзой и предложил нам их купить. Когда мы отказались, он отдал их даром.

— Эта женщина лжет, — невозмутимо сказал Пранцини, избегая, однако, смотреть на Амели Фабре.

— Разве это не та женщина, с которой вы были? — спросил следователь.

— Та, — ответил Пранцини, — но я ничего ей не давал, я ограничился только тем, что уплатил установленную плату за вход.

— Но чего ради эта женщина стала бы лгать?

— По всей вероятности, она хочет выгородить постоянного клиента, который дал ей эти драгоценности. — Затем он опять сказал: — В этом деле я ни при чем.

У меня уже не осталось ни малейшего сомнения в виновности Пранцини. Впрочем, я был бы слишком наивен, если бы мог сомневаться после этой очной ставки!

Амели Фабре сделала еще несколько важных указаний. Когда она и ее подруга спросили Пранцини, откуда у него эти драгоценности, он дал им классический ответ убийц и воров.

— Я нашел эти вещи на улице Ноайль, — ответил он.

— Я показала часы и серьги, — продолжала Амели, — нашей экономке, а та показала мадам, которая послала уведомить господина Курта.

Мария Дури, приятельница Амели Фабре, и экономка подтвердили этот рассказ.

Было очевидно, что Пранцини получил эти вещи в пакете, высланном ему из Парижа.

— Что заключалось в пакете, адресованном вам из Парижа? — спросил судебный следователь.

— Вещи, не имеющие большой ценности.

— А именно?

— Часовые пружины.

— Часовые пружины, за отправку которых было заплачено 5 франков?

— Я не знаю.

Однако в конце концов Пранцини рассказал, будто ему выслал эти вещи один незнакомец, которого он встретил на Лионсом вокзале, некий доктор Анри Форстер, имя которого несколько раз фигурировало в продолжение этого следствия.

— Что же вы сделали с этими пружинами? — спросил я.

— Я бросил их в Лоншанском павильоне, — ответил Пранцини, — впрочем, к чему все эти вопросы? В этом деле я ни при чем.

Тотчас же приказали сделать обыск в павильоне, но ничего не было найдено. Тогда мы решились везти Пранцини в Лоншан, чтобы он сам указал нам дорогу, по которой проезжал. Само собой разумеется, что он повел нас именно в те места, где не был. Однако эта поездка имела важное, решающее значение.

Огромная толпа, едва сдерживаемая жандармами, сбежалась со всех сторон, чтобы увидеть человека, арестом которого в то время интересовалась вся Франция.

Вдруг в толпе послышался женский голос:

— Ба! Да это он? Я его узнаю!

Мы тотчас вызвали эту женщину, которая оказалась сторожихой отхожего места в Лоншане.

— Этот господин, — сказала она, — приезжал сюда в воскресенье, он зашел в мою будку и оставался там минут двадцать.

— Я не знаю эту женщину, — ответил Пранцини.

Однако он сильно побледнел.

— Как, сударь, вы отрицаете, что заходили в мою будку? Но все равно, я вас прекрасно узнаю и узнала бы среди тысячи. Вы единственный клиент, который дал мне десять су на чай!

Нужно было слышать тон и чистейший провинциальный акцент этого восклицания, чтобы понять, сколько в нем заключалось наивного изумления и оскорбленного самолюбия. Только раз за все время в охраняемое ею учреждение зашел человек, который дал ей серебряную монету, — и этот человек не узнает ее!

Она хотела заставить Пранцини сознаться, напоминала ему технические детали, которых я не желаю здесь повторять, но которые вполне доказывали, что Пранцини заходил в будку, чтобы избавиться от явно компрометирующих его предметов.

Я приказал немедленно опорожнить выгребную яму, и жандарм отправился уведомить об этом ассенизаторов.

Между тем была разыскана женщина, с которой Пранцини провел ночь с субботы на воскресенье. Я увидел ее в здании суда. Это была довольно красивая девушка, известная под прозвищем Аржентина и именовавшая себя лирической артисткой.

Вот ее показания:

— Я сидела в кафе «Монте-Карло», было уже около половины второго часа ночи, когда я увидела довольно элегантного и красивого молодого человека, который пристально на меня смотрел, улыбался и, наконец, подсел к моему столу. Разговор тотчас же завязался. Незнакомец был очень любезен, мил, и, так как мне понравился, я согласилась, чтобы он меня проводил. Он заплатил по счету, и мы отправились ко мне на улицу Республики. Он очень торопился лечь спать, однако я потребовала сначала свой маленький подарок, тогда он дал мне монету в 20 франков, которую я положила под подсвечник на моем ночном столике. Утром он быстро поднялся, оделся и, надевая уже шляпу, грубо сказал мне:

— Возврати мне луидор, который я тебе дал.

Разумеется, я стала энергично протестовать, тогда он вынул из кармана маленький револьвер в оправе из слоновой кости и сказал таким тоном, что я похолодела:

— Если ты не отдашь мне мой луидор, я тебя убью.

Ни жива ни мертва я спрятала голову в подушки и услышала, как он взял из-под подсвечника монету. Я решилась приподняться только тогда, когда он ушел, с силой захлопнув за собой дверь.

На очной ставке с Аржентиной к Пранцини вернулось все его хладнокровие и самообладание. На этот раз он не отпирался с глупым упрямством, а спокойно и просто заметил:

— Эта женщина говорит правду, за исключением одного пункта. Я вовсе ей не грозил, она добровольно возвратила мне деньги, которые я ей дал.

Признаюсь, в первый раз мне показалось, что Пранцини сказал правду, и все, что я узнал о нем впоследствии, убеждает меня, что я не ошибся.

Пранцини производил такое обаятельное впечатление на женщин, и главным образом на падших женщин, и потому возможно, что лирическая артистка также была очарована темно-синими глазами левантинца.

На следующий день в выгребной яме были найдены браслет с бирюзой, принадлежавший Марии Реньо, маленькое зеркало в позолоченной оправе, спичечница из алюминия и прочее.

В то же время я получил из Парижа уведомление, что часы и серьги, подаренные в одном закрытом доме, формально признаны принадлежащими Марии Реньо.

После этого не оставалось никакого сомнения, что Пранцини был замешан в преступлении на улице Монтень, а рапорт марсельского доктора господина Балата, который сделал медицинский осмотр Пранцини, окончательно убеждал, что в руках правосудия не сообщник, а главный виновник преступления, наносивший удары.

— В воскресенье ночью, — рассказывал Балата, — когда я был на дежурстве при полицейском посту, комиссар, господин Курт, пришел ко мне и сказал:

«Я очень рад, что застал вас здесь, потрудитесь осмотреть человека, которого мы только что арестовали».

Арестованного привели ко мне. Это был Пранцини. Я заметил, что он очень бледен и имеет матовый цвет лица.

«Покажите ваши руки», — сказал я.

Сначала он протянул мне левую руку. На ней был маленький порез. На мой вопрос о его происхождении, Пранцини ответил, что оцарапал руку перочинным ножом. Порез уже начал затягиваться. Я осмотрел правую руку. Около указательного пальца заметил небольшую ссадину, как бы от ушиба. Пранцини объяснил, что ушиб руку, выходя из вагона. Однако обе раны имели одинаковый цвет, что доказывало их одновременное происхождение. Я попросил его раздеться и увидел хорошо сложенного мужчину с сильно развитой мускулатурой, в особенности рук.

На другой день, когда меня позвали его осмотреть, я увидел, что лицо его красно, и на мой вопрос, что с ним, он ответил — «прилив крови». Но при ближайшем осмотре я заметил, что его нос и веки припухли, а вокруг шеи образовались полосы кровоподтеков, характерные при задушении. В этом случае я без колебания могу утверждать, что он пытался задушиться.

Допрос, которому я подверг Пранцини в присутствии судебного следователя, господина Ревердена, и прокурора республики, господина Дормана, произвел подавляющее впечатление.

— Пранцини, — сказал я, — в пакете, который вы получили из Парижа, находились драгоценности госпожи де Монтиль, той несчастной женщины, которую вы убили.