Мари-Бернадетт Дюпюи – Волчья мельница (страница 57)
— Чтобы собрать нужную сумму, Гийом продал дом на улице Эвеше, половина которого принадлежала его старшему брату. Теперь тот требует свою долю… О, все так сложно! Дом этот, кажется, был заложен — целая куча проблем… Нам пришлось приехать жить сюда, а ведь я так мечтала обосноваться в городе! Нужно, чтобы первое время дядя Колен платил Гийому жалованье. Не могу объяснить тебе всех его затруднений, но мой муж рискует попасть под суд, потому что брат поклялся стереть его в порошок. Нам нужны деньги, много денег!
— Так вы вернулись, потому что остались без гроша? — Клер была поражена. — Если бы твой муж должным образом вел свои дела, ты жила бы теперь в богатом квартале Ангулема и думать забыла бы обо мне! Браво! Несчастья сыплются на мою голову, но это — это уже слишком! Неужели ты вообразила, что я отдамся Фредерику, чтобы спасти твоего Данкура? Бедная Бертий, не тешь себя иллюзиями. Никогда, слышишь? Никогда! У вас есть крыша над головой и пропитание, это уже хорошо. Пусть Гийом сам разбирается со своими родственниками-акулами!
Вошел Колен, предварительно постучав своими грубыми рабочими башмаками о каменный порог, чтобы сбить с подошв налипшие снег и грязь. Девушки моментально умолкли.
Бумажных дел мастер поднял крышку над огромной кастрюлей, выпуская дрожащий дымок. Запахло тушеным мясом.
— Клер, обед готов? Парни проголодались. Еще бы, такой холод!
В кухню вернулась Этьенетта. Начиная с этой осени, уже она подавала работникам мельницы обед. Из кладовой она принесла бочонок вина и круглую буханку хлеба.
— Мсье Руа, все готово! Бочонок тяжеленный…
Клер с жалостью посмотрела на девушку, худую и плохо одетую, сколько бы своих вещей она ей ни отдавала. Живот у нее действительно выпирал. Колен взял из рук служанки вино.
— Беги по своим делам, Тьенетта! — сказал он. — Для тебя это слишком тяжело, лучше я схожу дважды. И кастрюлю сам отнесу!
Прежде бумажных дел мастер никогда не задавался вопросом, тяжела ли поклажа Этьенетты. У Клер возникла страшная догадка. Она опустила голову, притворяясь, что любуется малышом, чтобы не видеть ни странного выражения на лице отца, ни ответной гримасы служанки.
«Только не это! — с возмущением думала она. — Я этого не вынесу!»
Клер стучала зубами от холода. Поленьев в печку она положила сколько следовало, но из-под двери и от потолка все равно веяло стужей. Она пожалела, что не захватила из кухни горячий кирпич — из тех, которые всегда лежали в кухонной печи как раз для этих целей. Тягостные мысли не давали ей заснуть. Признание Бертий, мучительные сомнения по поводу связи отца со служанкой — все это на фоне гибели Жана… На этом горшем из несчастий, как на плодородной почве, прижились ростки отчаяния, грозившие со временем вырасти и ее задушить.
— Я не смогу одна со всем этим справиться! — жалобно прошептала она. — Я тоже хочу умереть!
Много раз Клер думала о самоубийстве. Католическое воспитание и чувство долга удерживали ее от этого соблазна. И все же, каждый раз выходя со двора, Клер шла к каменному парапету над тем местом, где река превращалась в маленький водопад. Серебристые потоки сбегали вниз, к обломкам каменной породы, чтобы затем затеряться под арочным мостиком. Рабочие называли это место «дыра». Неподалеку узкая лестница спускалась к трем лопастным мельничным колесам. Тут же располагалось что-то вроде маленькой илистой отмели.
«Как бы мне хотелось броситься с парапета вниз! — говорила себе Клер, перегибаясь через перила. — Сломала бы шею или размозжила себе голову… Зато не вспоминала бы больше Жана или даже встретилась бы с ним на небесах. И навсегда избавилась бы от этой боли!»
Однажды утром отец застал ее сидящей на перилах и глядящей перед собой невидящим взором. Он силой отвел ее домой. Их прежнее взаимопонимание, привязанность, доверительные разговоры — все кануло в Лету. Теперь они если не молчали, то давали друг другу советы или их спрашивали.
За окнами свистел ветер, стучался в ставни. Это напомнило Клер ту ночь накануне Рождества, когда неожиданно приехал Жан. Он бросал камешки в окно, и она его услышала.
«Нет-нет, не хочу вспоминать!»
Девушка села на постели. На душе у нее было тяжело — привычная боль, которая никогда не отпускала. Между завываниями северного ветра ей почудилось паническое блеяние.
«Странно, овчарня на другой стороне двора! Наверное, козы вышли на улицу. Быть этого не может! Я собственноручно заперла дверь».
Она встала, стараясь не разбудить малыша Матье. Потребовалось время, чтобы найти ботинки и самую теплую шаль. Занятие, неважно какое, отвлекало Клер от ее горя. Она торопливым шагом спустилась по лестнице и зажгла фонарь.
«Сумасшествие — выходить в такую погоду!» — подумала она, глядя на густо падающий снег. Во дворе были груды льда и грязи.
Клер все-таки переступила порог и поежилась: холод пробирал до костей. В двух метрах от дома стояла черно-белая коза, явно смертельно напуганная. При виде Клер она отчаянно заблеяла.
— Финетта, ты почему на улице?
Чуть дальше на земле виднелось что-то рыжее, уже припорошенное снегом. В свете фонаря Клер почудилось, что она видит кровь. Протяжный вой пригвоздил ее к месту.
— Соважон! — пробормотала девушка в страхе. — Где ты, мой пес?
У ворот, со стороны двора, двигались три темные тени. Глаза их блестели в темноте, головы были опущены.
— Волки! — воскликнула Клер.
И ни у одного не было белой отметины на голове. Не помня себя от ужаса, Клер медленно попятилась.
— Финетта, скорее иди ко мне! Я запру тебя в кладовке.
Страшно было представить, что случилось с остальными козами, которые вот-вот должны были окотиться. Волки больше не выли. Они подходили потихоньку, вихляющей походкой, и это было похоже на какой-то дикий танец.
«Только не бежать! — твердила про себя Клер. — Кто мне это советовал? Не помню. Наверное, кто-то из деревенских стариков, в детстве. Они все равно двигаются быстрее, беги не беги! А если упаду, то сразу накинутся!»
Все так же пятясь, Клер оказалась уже у крыльца. И тут коза решила спасаться: в несколько прыжков взобралась на каменное ограждение, а оттуда — на ближайший пологий скат крыши.
Затрещала, ломаясь, черепица.
— Бог мой! — прошептала девушка. — Если б я могла так прыгать! Они уже близко!
Отчаявшись, не смея повернуться и открыть дверь, она помахала фонарем. Волки встревожились, замерли. И вдруг из темноты появился четвертый хищник. Ощетинился, с угрожающим видом развернулся мордой к собратьям и зарычал.
— Соважон!
Клер узнала своего любимца по кожаному ошейнику. Она содрогнулась, осознав, как он похож на своих лесных соплеменников. Так же двигается, так же скалит зубы… И тут Клер поняла, что он загораживает другим волкам проход. Девушка быстро отодвинула задвижку и заскочила в дом. Первым делом она подбежала к окну, открыла ставень — как раз вовремя, чтобы увидеть, как четыре хищника убегают прочь, к скалам. Самый крупный волк нес на спине рыжую козу, убитую незадолго до этого.
«Я услышала блеяние Финетты! Русетту к тому времени уже зарезали… Ах, Соважон! Я думала, ты останешься на мельнице, но нет, ты ушел с ними! Неблагодарный!»
Она еле держалась на ногах. Присев в плетеное кресло, Клер взяла подушку и прижала к животу, вся дрожа от пережитого страха.
«И никто не проснулся! Еще немного — и волки сожрали бы меня прямо на пороге! Ни отец, ни Гийом не вышли…»
Клер разрыдалась, мысленно проклиная свое одиночество и женскую слабость. Она то ругалась, то жаловалась, задыхаясь, смахивая слезы и всхлипывая. Забывшись в своем горе, в отчаянии, она раскачивалась вперед-назад, будучи не в состоянии ни встать и подбросить в печку дров, ни даже налить себе немного фруктовой водки, чтобы прийти в чувство. Такой и застал ее Колен — обессиленной, с блуждающим взглядом. Лицо у Клер опухло, нос покраснел.
— Что с тобой? — спросил он. — Клеретт, девочка моя, говори!
Клер посмотрела на отца. Мэтр Колен кутался в одеяло, на голове у него была шерстяная вязаная шапка. На домашние тапки налип свежий белый снег.
— Что за грохот на крыше? Как будто кто-то залез и скачет! Я смотрел, да ничего не увидел. И ты сидишь в кухне заплаканная — страшно смотреть. Малыш-то в порядке?
С полминуты Клер смотрела на него в недоумении, потом вспыхнула:
— Как мило с твоей стороны, папочка, подумать о сыне! С рождения ты ни разу не взял его на руки, не поцеловал! Сколько бы я его ни наряжала, сколько б ни вышивала ему слюнявчики, ты его просто не замечаешь. Умри он вечером — ты бы, наверное, и бровью не повел! Не беспокойся, Матье в тепле и спокойно спит. А скажи, когда Этьенетта родит, ты хоть подойдешь к колыбели, если эта замарашка, конечно, не бросит малыша где-нибудь на лавке?
Я уверена, что ты с ней спал. А ведь ей всего пятнадцать! Какой стыд, какой позор на всю нашу семью!
Сраженный обвинениями, Колен искал глазами, где бы присесть. Он опустил голову, потер подбородок. Последние сомнения Клер рассеялись.
— Папа, зачем? Я думала, через год или два ты женишься на порядочной женщине, которая позаботится о Матье. Мама умерла в конце лета, полгода назад, и ты уже успел обрюхатить служанку! Когда? Я ничего не замечала, иначе прогнала бы ее. Да и сейчас не поздно! Чтоб духу ее не было в нашем доме!