Мари-Бернадетт Дюпюи – Волчья мельница (страница 58)
Бумажных дел мастер знаком попросил ее говорить потише. Потом встал, вынул из буфета бутылку сливовой водки и два стакана.
— Бедная моя Клер, какой черствой ты стала! Поверишь, что мельница и вправду проклята: все женщины становятся ханжами и блюстительницами морали! Ты намучилась от строгости Ортанс и что? Теперь ведешь себя так же. Послушай, Этьенетта никуда от нас не уйдет. Я буду платить ей небольшое содержание. Жениться на ней я не собираюсь — точно нет! — но если рассчитаю ее, над ней будет глумиться вся деревня. В наших краях быть матерью-одиночкой несладко!
И он подал Клер стакан. Она опустошила его залпом, и дрожь в теле почти сразу прошла.
— Я корю себя за это, — продолжал Колен. — Этьенетта все время вертелась рядом, куда бы я ни шел. И вот как-то я увидел, как она свалилась в старый чан. Хотела вылить оттуда грязную воду. Ну, и разбила себе коленку. Мы были в цеху одни. Я осмотрел рану, благо она задрала юбку повыше. Вот меня и разобрало… Она и не думала противиться. Я говорю с тобой как со взрослой, дочка, ты уже знаешь про эти дела. И представь, я был у нее не первый! Другой сорвал ее цветок силой, после сельского бала. Митон, этот пьяница! Я его сразу уволил.
Вся в работе и хлопотах о младенце, Клер даже не заметила исчезновения работника по имени Митон, известного своей волосатостью и безудержным волокитством.
— Сколько всего происходит за моей спиной! — Девушка вздохнула. — Я все вечера сидела одна, даже на следующий день после Рождества, а ты в это время…
Колен насторожился, указал пальцем на потолок:
— Слышишь? Кто-то точно бегает по крыше!
— Это Финетта. Она блеяла на улице, и я вышла посмотреть. Во дворе были волки. Они зарезали и утащили с собой Русетту. Пап, я больше не могу! Такое горе…
— Что, волки загрызли козу? — удивился бумажных дел мастер.
Клер захотелось дать ему пощечину, но ведь это отец… Она отвечала тихо:
— Гийом Данкур потратил кругленькую сумму, которой у него не было, и они с Бертий вернулись на мельницу исключительно экономии ради. Я испугалась волков, и Жан, племянник Базиля, погиб. Его сейнер затонул у берегов Ньюфаундленда. Я его любила, пап! Но судьба его не пожалела.
Храбрости сказать больше у Клер не хватило. Она прошла через кухню, взлетела по лестнице и заперлась у себя на задвижку. Колен встал из-за стола не сразу. У него было такое чувство, будто он пробудился после долгого печального сна.
«Моя девочка горюет, а я все это время думал только о себе! — упрекнул он сам себя. — С завтрашнего дня буду лучше заботиться о ней и о малыше».
Бумажных дел мастер сдержал слово. Рассвет застал его в овчарне. Солома была вся в крови и в клочьях белой и рыжей шерсти. Колен позвал Фолле — спросить совета.
— Смотри, что натворили волки этой ночью! Осталась одна Финетта. Я еле-еле сманил ее с крыши ведром ячменя. Слыханное ли дело, чтобы волки сами открывали дверь?
— Нет, хозяин, это вряд ли, — отвечал молодой работник. — Мамзель Клер закрыла овчарню на засов, я сам видел! И дверь целехонькая! Волки даже не скреблись, значит, она была плохо закрыта. К тому же козы обычно защищаются. Мой отец говорит, что волки потому и предпочитают овец, что те легко пугаются.
Мужчины обошли маленькую постройку кругом.
— Надо же, сколько следов! — воскликнул Фолле. — Мое упущение, надо было раньше предупредить мамзель Клер. Хозяин Понриана вернулся нарочно, чтобы истребить волков: они убили у него десяток овец. И еще жеребенка поранили. Ничего, хозяин! Мсье Жиро быстро очистит наш лес от этих извергов!
Показалась Клер, тянущая на веревке Финетту. Она услышала последние слова рабочего. Колен поспешил ей навстречу. Девушка заметила, что он причесался, надел бархатный костюм и навощил башмаки. Но недолго она утешалась тем, что отец снова озаботился своим внешним видом, — возникла новая забота.
— Что ты только что говорил, Фолле?
— Успокоил хозяина, мамзель! Волки больше никому не навредят, спасибо мсье Жиро!
Колен потянулся обнять дочку за плечи, но Клер высвободилась. Продолжая хмуриться, она заперла козу в овчарне, разбила лед в поилке и удалилась.
— Какая мамзель Клер стала серьезная! — заметил Фолле.
Шаркая тяжелыми сабо, явилась Этьенетта. Она заговорщически улыбнулась Колену Руа. В блеклом утреннем свете вид у служанки был жалкий. Засаленная темно-русая прядь выбилась из-под помятого, сомнительной чистоты чепца, губы потрескались, на носу — прыщ… Узкие темно-синие глаза были ее единственной женской «изюминкой». Бумажных дел мастер решительно запретил себе вспоминать ее маленькие, крепкие груди и худенькие ляжки.
Он был настроен исповедаться и больше не поддаваться искушению.
— Не время считать ворон, девочка! — прикрикнул на нее Колен. — У тебя полно работы!
Он ушел, оставив Этьенетту в тревоге. Наивная и при этом хитроватая, девушка уже видела себя новой хозяйкой мельницы. Она родит Колену ребенка, а там, глядишь, и с Матье Руа что-нибудь случится. Особенно если не станет козьего молока и его нечем будет кормить… Что в округе бродят волки, знала вся деревня. Вот служанка и сняла железный засов с двери овчарни, как только Клер, поужинав, ушла в свою комнату.
«С чего бы хозяину злиться?» — недоумевала Этьенетта, будучи уверена, что никаких подозрений на ее счет у мэтра Руа нет.
Этьенетта покосилась на дом. В овчарне между тем блеяла Финетта, которая не привыкла быть одна.
— Заткнись, нечисть! — прошептала Этьенетта, направляясь к дому.
Никто в местечке, даже ее родня, не заметили, как переменился характер девушки после одного танцевального вечера. На службу в дом бумажных дел мастера она поступила неразговорчивым подростком и радовалась любой малости — ласковому слову Клер, ее же маленьким подаркам. Но 14 июля на деревенском балу под громкую музыку работник по имени Митон (на мельнице он чистил чаны) увлек ее за лавровую живую изгородь. От него пахло вином, он обнимал ее и не хотел отпускать.
Польщенная Этьенетта не противилась, а когда поняла, что незавидный ухажер много себе позволяет, было слишком поздно. С болью пришло удовольствие — короткое, интенсивное. В несколько недель она научилась читать по глазам мужчин, и мэтр Колен не стал исключением.
Стенные часы пробили трижды. Было очень темно. Клер целый день прислушивалась, и пару раз ей казалось, что со стороны скал и соседнего леска слышатся выстрелы и лошадиное ржание. Сидящая возле кухонной плиты Бертий наблюдала за ней, но ни о чем спрашивать не осмеливалась. В кухне, кроме них и ребенка, никого не было.
— Принцесса, Матье уже выпил свое молоко, и я хочу выйти подышать, — неожиданно обратилась к ней Клер. — Побудешь с ним, пока не стемнеет?
Кузина, которая как раз читала альманах, покорно улыбнулась:
— Да, если ты придвинешь колыбель к моему креслу. Так я смогу его взять, когда заплачет.
— Матье не будет плакать. Я переменила пеленки. Только, ради бога, не позволяй Этьенетте даже прикасаться к нему!
Заинтригованная Бертий нахмурилась. Клер добавила:
— Не спрашивай причины, очень тебя прошу! Эта девчонка скоро от нас уйдет.
— Поступай как знаешь, — кивнула калека. — Ты здесь хозяйка! Только скажи заранее, если ты и нас с Гийомом соберешься прогнать.
— Не говори чепухи! — сердито отозвалась Клер.
Спустя двадцать минут она уже скакала верхом, причем сидя по-мужски. Плевать на приличия! Запрягать Рокетту в коляску Клер не захотела — слишком долго, да и опасно, потому что выбоины на дороге присыпало снегом. Свою любимицу она не выводила из конюшни месяц, и та вознаградила хозяйку стремительным галопом и взбрыкиванием. Под юбку Клер надела отцовские штаны и держалась очень хорошо, сжав коленями лошадиные бока.
«Дамам пристало ездить в женском седле и в соответствующем наряде! Но мне все это ни к чему!»
Единственной ее заботой было защитить Соважона. Клер направлялась к плато, возвышавшемуся над долиной. Сразу за поместьем Понриан начинался лес с его многочисленными ложбинами, поросшими густым и колючим кустарником. Холодный воздух, пьяняще прекрасные, бескрайние белые пейзажи… Уже много месяцев ей не дышалось так привольно. Эта конная прогулка, ощущение игры лошадиных мускулов под собою, ответные ласки Рокетты, крепкий запах ее гривы — все это животворным бальзамом проливалось на ее душевную рану, которая никак не заживала.
В небе, распластав крылья, кружило воронье. Порхали редкие снежинки. Клер остановила лошадь посреди опушки. Где-то рядом лаяли собаки, перекликались мужчины. Рокетта радостно заржала, и тут же послышался стук копыт. Из леса стремительно выбежал высокий белый жеребец. Всаднику пришлось не единожды натянуть уздечку, принуждая его замедлиться. Конь поднялся на дыбы, но и после этого продолжал приплясывать на месте. Фредерик Жиро приветствовал девушку, приподняв шляпу, украшенную фазаньим перышком.
— Клер! — воскликнул он. — Я увидел вас издалека, когда вы еще были в долине. Вороная лошадь и всадница-брюнетка — это могли быть только вы!
Они не виделись с декабря. Клер испытала странное чувство: все тот же обращенный на нее жадный взгляд его зеленых глаз, насмешливые губы…
— Здравствуйте! — отвечала она очень тихо. — Вы здесь одни?
Фредерик подъехал ближе и с улыбкой сказал:
— Я оставил прислугу на краю дубравы присматривать за сворой охотничьих собак, которых мне одолжил приятель. Как я рад вас видеть! Но вы, как всегда, сама серьезность. Милая Клер, что случилось? И почему вы сидите по-мужски? В Ангулеме это бы вызвало скандал!