Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. В ладонях судьбы (страница 64)

— Попробуй-ка лучше английские бисквиты, которые мадам раздобыла в Шикутими. Целую коробку!

— Я уже съела три, Мирей. Они восхитительны!

Девушка невинно улыбнулась. Бисквиты были спрятаны в кармане ее юбки. Людвигу будет чем полакомиться.

В это время в сотне метров от них, под крышей дома Маруа, Жослин и Жозеф беседовали за рюмочкой хереса. Мужчин связывала крепкая дружба, которая обычно проявлялась вдали от женских глаз. Они радовались, что могут разговаривать спокойно, не опасаясь порицаний, если вдруг их слова выйдут за рамки приличия.

— Утром столько снегу навалило, — заметил бывший рабочий. — Еще одна зима… Как ее пережить?

— Вы совсем пали духом, — пожурил его Жослин. — Как ваша спина, нога? Я пришел вас проведать, узнав, что вы практически не можете двигаться.

— Ну, это слишком сильно сказано! Осенью было много дождей. Должно быть, у меня ревматизм. Но я очень рад, что вы вернулись. Вы так долго пробыли в Шикутими!

— У моей супруги свои капризы. Я не имею права голоса, ведь это она владеет состоянием, я-то беден!

— У вас хотя бы есть жена. К тому же богатая, да еще и красивая. Не сочтите за бестактность, но Лора — настоящая красавица, мой дорогой Жослин!

— Согласен с вами, — ответил польщенный собеседник. — Но скажите, Жо, что мешает вам снова жениться?

— Эх! Да кому нужен такой старый ворчун, как я, да еще с десятилетней дочкой? Однако я об этом подумываю, да-да, подумываю!

Жозеф замолчал, набил трубку табаком и раскурил ее. Он сидел, опустив голову, не решаясь приступить к волнующей его теме. Жослин, умиротворенно скрестив руки на животе, смотрел в окно, за которым шел сильный снег.

— Я кое-кого присмотрел, — отважился рабочий. — Но хотел бы услышать ваше мнение.

— Вот как! — засмеялся Жослин. — Вы все ходите вокруг да около, старина. Это дама из Роберваля, тоже вдова? Погодите, сейчас вспомню ее имя, она ваша ровесница…

— Не утруждайтесь напрасно, она живет здесь, в Валь-Жальбере! Я потерял сон из-за нее.

— Здесь?! Вы шутите! Я не знаю здесь незамужних женщин!

— Мадемуазель Андреа, — почти робко произнес Жозеф. — Только не смейтесь надо мной, ладно? Это серьезная, образованная особа, которая хорошо относится к Мари. Вчера они вместе поменяли у нас шторы. Я разрешил им порыться в бельевом шкафу моей Бетти.

— Андреа Дамасс! — удивился Жослин. — Господи, но она же младше вас на двадцать лет! И она отвратительна! Не хочу вас расстраивать, Жо, но, насколько я понял, она старая дева.

Жозеф не обиделся. Он выпил вторую рюмку хереса, а затем и третью. Язык его развязался.

— Жослин, мы одни, поговорим как мужчина с мужчиной. У Андреа Дамасс самая красивая грудь, какую я когда-либо видел! И задница умопомрачительная! Так что все зависит от того, что нам нравится в женщине. Ваша немного худовата, на мой вкус, Бетти тоже не отличалась пышными формами. А я при одной только мысли о том, что коснусь груди Андреа, теряю рассудок.

Чувствуя себя несколько неловко, но в то же время забавляясь ситуацией, Жослин ограничился недовольной гримасой. Разгоряченный хересом, он попытался представить учительницу обнаженной. Это ему не удалось, поскольку он ежедневно видел ее в блузке с высоким воротником и достаточно широкой юбке. То, что оставалось на виду — некрасивое лицо и толстые лодыжки, — его совершенно не вдохновляло.

— А что она? — поинтересовался он. — Думаете, она что-то к вам чувствует?

— Не знаю, — признался Жозеф. — Но как-то утром я ощутил ее волнение, когда помогал нести коробку с книгами на вашем крыльце. Мой локоть коснулся ее руки, и она покраснела. Это ведь что-то значит, правда?

— Это значит, что она закончит жизнь в монастыре, — пошутил Жослин. — Ни один мужчина не касался ее до вас. Разумеется, она разволновалась! Я циничен, дружище Жо, но это для вашего же блага. Не привязывайтесь к этой неприступной и властной женщине!

— Я хочу, чтобы она оказалась в моей постели, Жосс, — отрезал захмелевший рабочий. — А для этого мне нужно на ней жениться. И если она согласится, это будет достойная мать для моей дочери. Если бы вы могли представить меня в выгодном свете за ужином, сказать ей, что я честный и порядочный, умею зарабатывать на жизнь… Но как бы мимоходом, чтобы она не догадалась о моих чувствах.

— О ваших чувствах к ее округлостям, — прыснул со смеху его друг. — Хорошо, раз вы так этого хотите, я стану сводником.

Жозеф почесал бороду и заявил:

— Я женюсь на ней в апреле, если она согласится.

Жослин распрощался с ним, уверенный, что этой свадьбы никогда не будет. Тем не менее, сочувствуя одиночеству своего соседа, он не стал ему этого говорить.

Всю неделю шел снег, и безмятежный хоровод пушистых хлопьев умиротворяюще действовал на некоторых обитателей городка-призрака. Стоя у окна, Эрмина говорила себе, что этот мягкий снег без сильных морозов и бурь призван украсить пейзаж, знакомый ей до мельчайших деталей. Белые, блестящие сугробы скрыли развороченные крыши и сломанные изгороди, придав Валь-Жальберу почти его прежний облик. Не хватало лишь струек дыма, поднимающихся из труб, а также света ламп за оконными занавесками.

Мадлен сидела над шитьем, напевая медленную и монотонную индейскую песню. Рядом с ней орудовала иголкой Акали. Мукки, его сестры и Шарлотта отправились в Роберваль в грузовике Онезима Лапуэнта, всегда готового оказать услугу.

Эрмина судорожно скрестила пальцы. Она пыталась справиться с нервозностью и нетерпением. Сегодня был последний день, когда она еще могла надеяться на визит Овида. «Завтра, в воскресенье, он уезжает с матерью к одной из своих сестер в Сен-Станислас на все праздники. Я должна его увидеть, поговорить с ним. Я не хочу, чтобы дети почувствовали, как я волнуюсь за Тошана. От него давно нет известий, и только один Овид может меня успокоить».

Из ее груди вырвался вздох. Мадлен подняла лицо от своего шитья.

— Мина, что с тобой?

— Просто немного скучно, вот и все, — солгала она.

— Ты хотела повторить рождественские псалмы, которые будешь петь у живых яслей. Мадам Лора сделала свой выбор. Я с удовольствием тебя послушаю, уверена, что и Акали понравится.

У Эрмины не было никакого желания петь. Это началось после отъезда мужа в Европу. Она выполнила условия контракта с Капитолием, выступив в двух опереттах, но у нее было странное ощущение, что она утратила страсть к пению. «Настоящий год траура, — подумала она. — Неужели я одна об этом помню? Арман, Тала, Симон… Может, и Тошан тоже погиб где-то на чужбине. А я должна петь…»

— Открой хотя бы письмо от месье Дюплесси, — укоризненно сказала Мадлен. — Еще летом ты беспокоилась о его судьбе, а сейчас, когда он написал тебе, ты лишь бросила взгляд на конверт.

— Наверняка он прислал мне свои поздравления. Я была разочарована, прочитав его имя на конверте. Всей душой я надеялась, что это письмо от Тошана. Но нет!

Она прошлась по комнате, которая служила кухней и столовой. Прилегающей к ней маленькой гостиной редко пользовались, но печка в ней была растоплена. Мадлен сушила там белье, которое впоследствии тщательно утюжила.

Акали незаметно наблюдала за Эрминой. Для нее она была незаурядной личностью. Сегодня, одетая в черные брюки и шерстяной розовый пуловер, со светлыми волосами, собранными в пучок, она казалась маленькой индианке одной из тех красивых женщин, которых та видела в модных журналах у Лоры.

— И все-таки прочти это письмо, — настаивала Мадлен. — И напиши ответ месье Дюплесси. Хоть займешь себя до приезда Овида.

— О, перестань! — проворчала Эрмина.

Но она все же решила распечатать конверт, который пересек океан и добрался до Валь-Жальбера. В нем действительно оказалась почтовая открытка с изображением зимнего пейзажа, украшенного фальшивым инеем. Она с вызовом прочла текст вслух:

— «Мой дорогой Соловей! Могу сказать Вам только одно: Париж Вас ждет! Я заполучил для Вас контракт, не во Дворце Гарнье[48], конечно, в более скромном зале. Мои соотечественники будут счастливы наконец-то Вас услышать! Я вышлю Вам авиабилет. Вылет из Нью-Йорка. Вы не сможете мне в этом отказать! К тому же это в Ваших же интересах — как профессиональных, так и личных. Надеюсь, Вы меня понимаете! Искренне Ваш, Октав».

Помолчав немного, Эрмина воскликнула:

— Да он совсем с ума сошел! Мне ехать в Париж! Да никогда! Какая глупость! Ты слышала, Мадлен, Октав потерял голову! Париж оккупирован! Не может быть и речи о том, чтобы я там пела, и уж тем более летела на самолете! Гражданские рейсы так ненадежны, постоянно происходят аварии. И потом, это очень дорого. Вот видишь, я была права, что не торопилась распечатывать этот конверт.

Снаружи послышалось конское ржание. Накинув куртку, Эрмина выскочила из дому. Овид слезал с лошади. Она бросилась к нему, по щиколотки увязая в снегу.

— Наконец-то вы приехали! — запыхавшись, сказала она. — Я так боялась, что больше вас не увижу! Овид, мне так плохо, помогите мне снова, помогайте мне всегда! Она прижалась к нему, не заботясь о приличиях. На нем были тяжелая кожаная куртка, рукавицы, кепка и шарф. Но Эрмина видела лишь взгляд его изумрудных глаз и взволнованную улыбку.

— Успокойтесь, — прошептал он, легонько ее отстраняя. — Мне очень жаль, моя дорогая подруга, но, если нас кто-нибудь увидит, ваша репутация пропала.