Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена (страница 24)
Они вступили в страстную схватку, оба задыхались от наслаждения, как вдруг в самый яркий ее момент их заставил замереть пронзительный вопль. Послышались стремительные шаги, и за дверью раздался голос горничной Бонни:
- Мадам, девочка сильно плачет. Что делать, ума не приложу!
Мейбл высвободилась из объятий мужа. Быстро накинув красный шелковый пеньюар, она побежала в гостевую спальню. Лампа с желтым тканевым абажуром освещала печальную картину. Их подопечная словно сражалась с невидимым противником, разметав простыни и одеяла.
- Мамочка, спаси меня! - кричала она, вскидывая руки. - Папа! Они убивают папу! Мамочка!
- Боже правый, у нее снова жар? - спросила Мейбл, трогая лоб девочки.
- Нет, мадам, лоб у нее не горячий.
- Бонни, что она говорит? Я поняла слова «мама» и «папа», но остальное? Ваша матушка - уроженка Нормандии, если я правильно помню? И вы не упускаете случая похвалиться, что понимаете немного по-французски.
- Она зовет на помощь, мадам, - уточнила горничная. - Это совершенно точно. Но вот остальное…
Теперь девочка плакала, растерянно озираясь. Мейбл невольно залюбовалась ее сияющими голубыми глазами в окружении черных ресниц.
- Моя кукла! Я потеряла куклу, мою Кати! - пожаловалась малышка, захлебываясь своим горем.
- Бонни, ну постарайтесь! Что она сказала?
В этот момент вошел Эдвард. Он бросил на несчастную горничную такой сердитый взгляд, что та попыталась вспомнить хоть что-то из родного языка, увы, давно забытого.
- Она просит куклу, свою куклу Кати, - быстро проговорила Бонни.
- Куклу? Быстренько принесите ту, что я купила для нашей племянницы. Она в пакете, на нижней полке бельевого шкафа.
- Мейбл, я дорого заплатил за эту куклу. Она предназначается Перл, дочке моего брата, - заметил муж. - И привезена из Лондона! Головка и руки - из саксонского фарфора, платье - из шелка и парчи.
- Я хочу показать ей игрушку, и она успокоится.
Элизабет между тем пребывала на грани реальности и сна. Ее мучила стреляющая боль в ноге, лоб тоже почему-то сильно болел. Но ужаснее всего были картины, которые возникали снова и снова: вот мертвое тело матери сбрасывают в океан, вот отца забивают до смерти. В ушах звенел жуткий вопль, с которым Гийом рухнул на мостовую.
- Папа! Мой папочка! - изо всех сил закричала она. - Они сделали ему больно! Он умер!
Бонни, которая как раз вошла с розовой картонной коробкой, в которой была кукла, услышала последние несколько слов, побледнела и быстро перекрестилась.
- А вот это я поняла, мадам! Девочка говорит, что ее папа умер.
- Боже, сколько жестокости в мире! - всплеснула руками Мейбл. - Наверное, отца убили у нее на глазах. Покажите ей игрушку, Бонни, скорее!
Поразительно, но появление невероятно красивой куклы в поле зрения ребенка дало ожидаемый эффект. Ошеломленная Элизабет сквозь слезы уставилась на крошечное личико куклы с блестящими глазами, в облаке белокурых кудряшек, потом - на ее бирюзовое платье. Наконец дошел черед и до людей, которые склонились над ее кроватью.
При виде двух молодых женщин она легонько вздохнула. Элизабет пока не осознала, что это не сон, так как в ее воспоминаниях еще было утро и дрессировщик медведей хотел увести ее с собой. Тут она вспомнила, как побежала со всех ног, и вороного коня, и толчок. Она даже не успела испугаться.
- Где я? - едва слышно спросила девочка.
Мейбл наклонилась ниже, с улыбкой глядя на нее. Элизабет увидела женщину с нежными чертами лица, глазами цвета янтаря, очень красными губами. Светло-каштановые волнистые волосы рассыпались по плечам красивой незнакомки… Ей снова так захотелось увидеть маму, прижаться к ней!
- Мамочка! - простонала она. - Я хочу к маме.
Эдвард раздраженно потер подбородок. Он решил, что лучше пойдет в гостиную и нальет себе бренди. Бонни сочла нужным перевести:
- Она просится к маме, мадам.
- Я так и поняла. Пожалуйста, попробуйте поговорить с ней по-французски. И имя! Спросите, как ее зовут. Завтра мы привезем сюда вашу матушку, она побудет переводчицей.
- Моя мать умерла прошлой зимой, мадам, - пробормотала Бонни. - Вы еще дали мне тогда отпуск.
- Мой бог, конечно, я забыла! Тогда, прошу, постарайтесь! Я вас отблагодарю.
- Скажи свое имя, - ласково попросила девочку горничная. - Твое имя?
Элизабет вздрогнула, но радовало уже то, что она поняла вопрос. До сих пор слова, которыми обменивались эти люди, не имели для нее смысла. За неделю жизни в Бронксе она привыкла слышать иностранную речь, в которой доминировал английский, но ни одного слова она так и не запомнила.
- Лисбет, - робко прошептала она.
- Это не французское имя. Ты из Франции? - настаивала Бонни.
- Да. Мама умерла на корабле. Папа… Я не знаю. Вчера вечером те люди очень сильно его побили.
- Еще раз: скажи свое имя!
- Элизабет, но папа зовет меня Лисбет.
Мейбл сложила руки в молитвенном жесте - так ее умилил тоненький голос ребенка.
- Мадам, у нее больше нет родителей, я в этом уверена.
- Спасибо, Бонни. Вы будете мне полезны. Я раздобуду для вас французский словарь.
Мейбл пообещала себе, что любой ценой оставит у себя это красивое дитя, ниспосланное ей провидением, благо социальный статус богатой американки это позволял. Ей не терпелось искупать сиротку в теплой воде, вымыть ей волосы, накупить платьев и белых кожаных ботиночек.
- Вам известно, что произошло, Бонни, - скороговоркой выпалила она. - Этот бедный, никому не нужный ребенок бросился под колеса нашего экипажа во время утренней прогулки в Сентрал-парке. Сохраните это в тайне. Чужим знать не обязательно.
Молоденькая горничная с готовностью кивнула. Ей было всего двадцать два года, этой круглолицей веснушчатой девушке в маленьком белом чепце, из-под которого выбивалась рыжая прядка. Выражение лица у нее было очень доброе, как и взгляд карих глаз.
Элизабет, к которой понемногу возвращалось сознание, рассматривала красивую обстановку комнаты, в которой оказалась, и кровать - очень мягкую, уютную, только чересчур большую. Больше всего на свете она боялась, что ее снова отправят на улицу.
- Дайте ей миску супа, Бонни, - распорядилась Мейбл. - И положите куклу на соседнюю подушку. Завтра мы ее искупаем и приведем в порядок. Ее одежду выбросьте, а я с утра пораньше съезжу на Бродвей[25] и куплю новую.
Когда Мейбл присоединилась к супругу в гостиной, он встретил ее проказливой усмешкой. Она присела на подлокотник кресла, в котором он сидел. На ней под пеньюаром ничего не было, и вырез сполз вправо, обнажив одну грудь.
- Ты выиграла, дорогая, - едва слышно произнес он.
Письмо пришло утром, когда небо затянуло тяжелыми серыми тучами. Адела и Гуго Ларош прочли его и перечли много раз, сперва огорчаясь, потом возмущаясь и испытывая отвращение, а потом отчаяние. Для них был неприемлем ритуал «похорон на море», упомянутый зятем, пусть он и уточнил, что такова была последняя воля Катрин.
- Я никогда не принесу цветов на ее могилу, - сокрушалась Адела. - Господи, какие же варвары эти моряки! Сбросить тело Катрин за борт, как ненужную вещь!
- Если то, что написал Гийом, правда, судно к тому времени прошло половину пути, - холодно произнес ее супруг. - Полагаю, у них не было возможности много дней хранить труп в трюме.
- Гуго, как ты говоришь о нашем ребенке! Труп! Какое ужасное слово! Но была религиозная церемония, и за это спасибо. Господи, моя дорогая Катрин! Я не смею даже представить, в каких условиях она умерла: мертворожденный сын, кровотечение, которое стало для нее фатальным. Если бы только она нас послушала! Она была бы жива, если бы осталась здесь, с нами, или у себя дома в Монтиньяке. Как я теперь жалею, что не навещала ее чаще! Это ты запрещал под предлогом, что это слишком польстит Дюкенам.
- И я был прав. Познакомься мы ближе, старый Антуан зачастил бы в замок! Вот уж кто был бы доволен!
- А я из-за этого упустила массу возможностей побыть с дочкой. И все из-за тщеславия, Гуго, твоего тщеславия!
Ларош, с мрачным лицом, только передернул плечами. Он в очередной раз взял в руку письмо, едва сдерживаясь, чтобы не скомкать его и не швырнуть в камин.
- Ну конечно, во всем я виноват, - буркнул он. - Ты с большим презрением относилась к нашему зятю, и не отрицай это, Адела! Но к чему теперь терзаться? Наша единственная дочка умерла. И ничто ее не воскресит. Я закажу памятную стелу на кладбище. И тебе будет куда пойти и помолиться за упокой ее души.
С этими словами он схватил хлыст, который перед этим небрежно бросил на мраморную столешницу комода.
- Гуго, куда ты? Умоляю, не оставляй меня одну! У меня так болит сердце.
- Съезжу в Руйяк - отправлю Гийому телеграмму. У нас есть его адрес в Нью-Йорке, и я хочу уведомить его, что первым же пароходом приеду, чтобы забрать Элизабет. Этот крестьянин думал разбогатеть, став компаньоном-плотником, и я втолкую ему, что это из-за его глупости и упрямства погибли Катрин и мой новорожденный внук. Согласись, если бы этот ребенок родился в свой срок во Франции, его ждало бы блестящее будущее - я бы оставил ему поместье!
Гуго Ларош умолк, с трудом переводя дух. Его душили ненависть и скорбь.
- Интересно, каким чудом телеграммы доходят с одного конца света на другой? - с несколько отсутствующим видом проговорила Адела.