Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 77)

— А как же Дэбби, ваша четырехлетняя дочь?

— Перл захочет заниматься ею сама, тем более что до сих пор ребенка растили няньки. Вам придется запастись терпением: бракоразводный процесс — дело многомесячное. Но разве могу я противиться любви, которую испытываю к вам? С той первой встречи в родильном отделении больницы я понял, что нам предстоит соединить наши судьбы. Вы были так прекрасны, Лисбет!

Доктор посмотрел на нее с обожанием, а потом стал целовать ей руки. Элизабет оборвала эту демонстрацию страсти резким жестом.

— На нас смотрят? Пускай! Мы будем так счастливы! Я засыпаю, мечтая о ваших чувственных губах, о ваших обольстительных улыбках, ваших вздохах у кроватки больного малыша! И ваш красноречивый взгляд! Каждый раз, глядя на летнее небо, я дрожу от желания, потому что наступит тот день, когда я увижу, как затуманятся ваши прекрасные глаза, когда я буду страстно вас ласкать…

Банальная восторженность его речей казалась Элизабет смешной, но это не мешало ей злиться. Она устремила на Фостера пренебрежительный взгляд.

— Можно мне вставить слово? — спросила она. — Вы очень уверены в себе, в своем обаянии, Чарльз. Мне жаль, но я не испытываю никакого тайного томления на ваш счет и не хочу за вас замуж. Откуда вы вообще это взяли? Я не давала ни малейшего повода. Разводитесь, если хотите, меня это не касается. Хотя это не лучшим образом отразится на вашем ребенке.

— Но Лисбет!

— Никаких «но», Чарльз! И прошу не беспокоить меня больше этими глупостями, тем более здесь, в больнице. Скажу сразу: мы с родителями подыщем другого врача. Когда вы бываете у нас, ваше поведение не нравится Мейбл, а еще больше мне.

Молодая женщина встала со скамьи и быстрым шагом направилась к большому зданию, где находились отделение для младенцев и столовая. Сирот в городе становилось все больше, и здешние сестры милосердия занимались преимущественно младенцами-подкидышами и очень маленькими детьми.

«Надо будет обсудить это с Жюстеном. Он настаивает на выплате мне части доходов с поместья. До зимы деньги мне понадобятся, — думала Элизабет. — Бедные сироты нуждаются в пеленках, чистой одежде, игрушках…»

Нет, она не поедет ни в Канаду, ни в Англию, чтобы жить там вместе с Жюстеном! Это было бы бегство, акт безумия. Элизабет со всей ясностью осознала: их любовь обречена.

Антонэн мирно играл в шарики, сидя на расстеленной Нормой на траве для него квадратной простынке. Домоправительница примостилась рядом с вязанием, краем глаза посматривая на питомца. Спицы ее так и мелькали: радуясь возможности побыть на свежем воздухе, Норма вязала шерстяные носки для сирот возрастом от восьми до двенадцати лет, которым вскоре предстояло отправиться на Запад в надежде на усыновление.

— А мама где? — спросил мальчик, глядя по сторонам.

— Там, у озера, на каменной скамейке.

— Норма! Я хочу к ней!

— Не надо ей мешать! Мама читает письмо. Хочешь стакан лимонада за то, что чуточку подождешь?

— Хочу! И еще конфету.

Скрепя сердце Норма уступила. Она выросла в протестантской семье, и родители были очень строги к ней и братьям. Антонэн же, на ее взгляд, был слишком избалован.

— Скажи, почему ты не замужем? — спросил мальчик, подбрасывая самый красивый шарик.

— Не встретила мужчину, за которого захотела бы замуж, любопытный ты лисенок! И вообще, если бы это случилось, мне пришлось бы расстаться с твоей мамой и я бы огорчилась. Я ее очень люблю.

— А я люблю больше, чем ты!

— Это естественно, потому что это твоя мама. На, пей лимонад! Только, пожалуйста, постарайся не запачкаться. Конфету получишь, когда все выпьешь!

Антонэн моментально опрокинул содержимое стакана на свою перкалевую рубашечку. Норма сокрушенно покачала головой. Тихо его отчитав, она все же дала мальчику конфету.

Элизабет ничего этого не видела — так ее занимало письмо. Послание Жюстена пришло утром вместе с еще одним письмом — от Анри. Молодая женщина решила прочесть оба в тенистых аллеях Сентрал-парка: это было самое любимое ее место пребывания в Нью-Йорке.

По случаю она надела очень простое летнее платье из розового ситца. Последние дней десять ее одолевали исключительно мрачные мысли. Но, держа в руках пришедшее из Франции письмо, написанное рукой Жюстена, она невольно снова начала надеяться на лучшее.

Сейчас, глубоко взволнованная прочитанным, она повторно пробегала глазами последнюю страницу, чтобы усмирить свое недовольство, свое возмущение и в особенности еще раз насладиться словами любви, ей адресованными:

…Закончить рассказ про все свои злоключения, ожидавшие меня по возвращении в Гервиль, я хочу маленькой радостью. Может, с моей стороны это и ребячество, но я все-таки об этом напишу: твоя лошадка Перль с жеребенком снова в родной конюшне! Я купил их на ярмарке в Руйяке, в ближайший понедельник после похорон Лароша. Лошади ни в чем не провинились, в том числе и Галант. Я его оставлю, это хороший жеребец. Никто не будет с ним обращаться жестоко, и его нрав со временем смягчится.

Моя принцесса, моя прелесть, моя красавица! Я думаю о тебе день и ночь. Вынужден признаться тебе, что в ближайшее время я в Нью-Йорк не поеду.

Нужно дождаться возвращения Роже, а это будет не раньше чем через три недели. Не терпится снова с ним увидеться, и я постараюсь сделать так, чтобы он забыл все пережитые по вине Лароша ужасы.

Виноградники тоже требуют внимания, ведь близится сбор урожая. Только ради тебя, Элизабет, моя ненаглядная любовь, я стараюсь заработать побольше, ведь поместье принадлежит нам обоим. Кстати, я смог наконец изучить все документы, имевшиеся в распоряжении нотариуса. Все чин по чину, я — действительно новый хозяин Гервиля, как любит меня называть твой дедушка Туан.

Знай, что я тебе верен, и так будет всегда. Мы с Ирэн встретились (это та девушка, про которую я рассказывал), и я сказал, что люблю другую. Она расстроилась, в глазах стояли слезы, но все-таки поблагодарила меня за честность.

А ты, моя принцесса? Теперь ты уже не можешь ни выйти за Анри, ни даже встречаться с ним. Меня точит ревность, ведь ты далеко, нас разделяет океан. Ты — моя, и я прошу тебя, даже если до нашей новой встречи пройдут месяцы, не предавай меня! И поскорее напиши. Каждое твое слово — как поцелуй на моих губах, истосковавшихся по твоим. Обнимаю тебя нежно,

Жюстен

Не зная, расстраиваться ей или радоваться — столько любви, но приедет Жюстен не скоро! — Элизабет вложила письмо обратно в конверт. Придется тщательно спрятать его, потому что содержимое подтверждает все опасения Мейбл.

— Мама!

Антонэн подбежал к ней. Вид у мальчика был хмурый, нижняя губка упрямо выпячена. Он прижался к ее коленям, отчего платье примялось, и схватился за подол грязными руками.

— Мне скучно одному! Норма плохая.

— Норма плохая? Нехорошо врать, Антонэн! Возвращайся к ней и поиграй еще минут десять. Я скоро приду.

— Нет, я буду тут, с тобой!

Мальчик подобрал камешек и швырнул его в воду. Потом открыл мешочек с шариками, прихваченный с собой, и стал, хохоча, разбрасывать их вокруг себя.

— Антонэн, прекрати! — одернула его Элизабет. — Ты заслуживаешь порки! Немедленно прекрати!

Прибежала Норма и сразу кинулась собирать шарики из агата ярких цветов.

— Отведи его домой, Норма! Сил моих нет, он все чаще капризничает и злится.

— Хорошо, Лисбет.

— Ты наказан, Антонэн! — продолжала молодая мать. — Час посидишь взаперти, в детской, и сладкого на полдник не получишь. Ты меня расстроил!

— И ты тоже плохая! — крикнул мальчик.

Но Элизабет проявила твердость. Она провожала мальчика и домоправительницу глазами, пока они шли по аллее к калитке. Наконец, вздохнув с облегчением, что опять одна, она вернулась на скамейку. Трагический рассказ Жюстена занимал ее мысли. Воображение живо рисовало самые жуткие моменты: костер, пожирающий останки Районанта, Гуго Ларош с хлыстом в руке, обжигающая боль, когда кожаная плеть хлестнула Жюстена по лицу…

— Даты совпадают, — вполголоса проговорила она. — Мне передалось отчаяние Жюстена, тоска, испытанные им в караульной. Нас связывают незримые узы, несмотря на расстояние. Слава Богу, этот славный парень Роже остался жив, и Жюстен тоже.

Роль во всем этом деле Алин заставила Элизабет призадуматься. Она сама нанимала эту девушку для работы в замке и нашла ее симпатичной. Наверное, ее испортили деньги, а может, имелась и врожденная склонность к пороку. Жюстен выставил эту молодую интриганку за порог через четыре года, но, пользуясь его временным отсутствием, Ларош зазвал свою любовницу обратно в Гервиль при содействии Сидони.

— Благодарение Богу, ноги Алин больше не будет в замке! Жюстен пишет, что она собирается перебраться в Бордо, — проговорила молодая женщина.

И с сожалением вскрыла синий конверт с письмом Анри. Она все не решалась развернуть и прочесть это письмо, заранее зная, что в нем.

Лисбет, милая, красавица моя!

Мы стали женихом и невестой, но с тех пор, как ты носишь мое кольцо, мы почти перестали видеться. Последний раз это было в Сентрал-парке на пикнике, двенадцать дней назад. Дети, считающие тебя второй мамой, спрашивают, почему ты к нам не приходишь.

Я задаюсь тем же вопросом. Я скучаю по тебе, Лисбет. Я так хочу тебя обнять! Знаю, Антонэн болел и ты ходишь на медсестринские курсы. Но много месяцев подряд ты все же находила способ заглянуть ко мне в гости.