Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 78)

Надеюсь, ты скоро придешь и все разъяснится, потому что я уже начинаю волноваться, думая о нашем совместном будущем.

Любящий тебя Анри

— Ну за что мне все это? — вполголоса проговорила Элизабет. — У меня нет выбора. Нам с Анри надо поговорить.

Она какое-то время меланхолически разглядывала спокойную воду в озере и белых как снег величественных лебедей. Когда они втроем, с Антонэном, гуляли в парке, эти птицы восхитили Жюстена.

— Когда ты сюда вернешься, любовь моя? — прошептала она с болью в сердце.

Под крытой листовым железом крышей прачечной царила жара. А еще там было очень влажно и душно — совсем как летом перед грозой. Работники, как мужчины, так и женщины, одевались как можно легче. Труд у них был тяжелый, приходилось часами вдыхать запах мыла, мокрого белья, каустической соды, слушать постоянный гул оборудования.

Меньше всего тягот выпадало на долю гладильщиков, располагавшихся в соседнем помещении, лучше проветриваемом благодаря широкому окну, которое выходило во внутренний дворик. Оттавия, кузина Леа Рамбер, входила в число этих счастливчиков.

Поклонников в прачечной у нее было много: холостяки, вдовцы и даже чьи-то мужья, которые не прочь были сходить на сторону. Красавица-итальянка с негодованием отвергала их ухаживания и защищала свое целомудрие пощечиной и звучным ругательством на родном наречии.

Анри Моро каждый вечер выслушивал ее жалобы. С самыми настойчивыми ухажерами объяснялся лично. В нем уже видели будущего хозяина, так что увещевания приносили свои плоды.

Вот и сегодня, когда пришло время закрывать прачечную, Оттавия подошла к Анри поблагодарить его за то, что поставил на место очередного горе-ухажера.

— Иначе мне пришлось бы уйти с работы, Анри! — говорила она своим низким, теплым голосом уроженки Средиземноморья. — Жак прижал меня к стенке за сушильней!

— Больше это не повторится. Я сказал ему: еще раз — и уволю! — отвечал мужчина. — Кузен меня поддерживает. Его принцип: никаких шашней на работе!

— Я уже не раз говорила Леа, что ты серьезный и милый, — со вздохом произнесла Оттавия.

— Так себя вести недопустимо, вот и все.

Оттавия просто-таки пожирала его глазами. Анри подумалось, что она и правда очень красива. Смуглая кожа прекрасно гармонировала с черными волосами, собранными в высокий узел, и зеленые глаза были чудо как хороши. Блуза-безрукавка обнажала красивые руки, плотно облегала округлую грудь.

Они разговаривали в тупичке, возле входа в прачечную, поглядывая вслед работникам, последние из которых торопливо шли в сторону Бродвея. Вот вышел и Луизон — в нательной майке, на голове — сдвинутая набок полотняная кепка.

Юноша с некоторых пор старался говорить только по-английски. Он кивнул отцу, предупредил, что после ужина выйдет по делам. И вдруг перешел на французский:

— Пап, Лисбет идет!

Лицо Анри моментально просветлело, а миловидная мордашка Оттавии — наоборот, помрачнела. Луизон вприпрыжку бросился навстречу молодой женщине. Но не задержался, побежал догонять приятелей.

— Хорошего вечера, Анри! Вижу, у тебя посетители, — сказала Оттавия. — Провожать меня не надо. Поеду на трамвае!

Она прошла мимо Элизабет, поприветствовав ту слабой улыбкой. Анри поспешил к невесте, желая ее обнять, однако та увернулась.

— Пожалуйста, не надо! — тихо попросила она.

— Почему? Ты получила письмо?

— Да, этим утром. Анри, мы можем спокойно поговорить?

— Кузен уже ушел, пойдем в его кабинет. Ты отталкиваешь меня, потому что я потный, да? Если бы ты пришла ко мне, как раньше, я бы успел помыться и сменить белье.

— Сейчас это не важно, — отрезала молодая женщина.

Элизабет прошла за ним в большое здание прачечной. Они поднялись по металлической лестнице в маленькую остекленную каморку.

— Я понял! Ты сердишься из-за Оттавии! — сказал Анри, который шел впереди. — А говорила, что не ревнивая!

— Я заметила, что она фамильярничает с тобой. Говорит тебе «ты».

— Она уже месяц работает в гладильном, мы видимся каждый день. И она все лучше говорит по-французски. Мы, работники, все на «ты», она поступает так же.

— И ты провожаешь ее до дома Леа и Батиста?

— В те вечера, когда они приглашают меня на ужин, — конечно. Лисбет, мне кажется, ты ищешь ссоры, только бы не объяснять, что, собственно, происходит.

Они вошли в кабинет управляющего. Анри оперся руками о стол. Присесть Элизабет не захотела.

— Я не ревную, — сказала она, — хотя Оттавия — настоящая красавица. Я как могла старалась быть с ней дружелюбной, но интуиция подсказывает: я ей не нравлюсь. В противном случае она приняла бы приглашение на пикник.

— У нее была важная причина для отказа, Лисбет, милая! По воскресеньям, вечером, Оттавия с другими девушками ходит на танцы, — пояснил Анри. — Но не будем больше об этом, прошу!

Я так по тебе соскучился! По ночам я думаю о тебе, вспоминая, как нам было хорошо в постели, как я тебя целовал и…

— Пожалуйста, замолчи! — воскликнула Элизабет. — Мне правда жаль, и меньше всего на свете я хотела сделать больно тебе и твоим детям. Но я хочу разорвать помолвку.

Она сняла кольцо и дрожащей рукой протянула ему. Потрясенный Анри замотал головой.

— Ты не можешь вот так меня бросить! — вскричал он. — Ты поддерживала меня все эти годы, опекала Агату и Луизона! Мало-помалу наши чувства переменились, и с тобой я открыл для себя настоящую любовь. Что я сделал не так? Или родителям все-таки удалось тебя отговорить? Я не дурак, Лисбет. Я понимаю, что они рассчитывали на более престижную партию.

— Анри, если бы я всем сердцем желала стать твоей женой, никто бы меня не переубедил! Это решение я приняла сама, из уважения к тебе. Я поняла, что люблю тебя недостаточно, не так, как женщина должна любить мужчину, с которым связывает свою жизнь.

Он взял кольцо и какое-то время рассеянно смотрел на сапфир.

— Возьми его, — холодно проговорил Анри. — Я соврал. Кузен не одалживал мне денег. Это сделал твой отец, Эдвард Вулворт. Он настаивал, я уступил. Пускай продаст и вернет потраченное.

Элизабет взяла кольцо. Анри был бледен как полотно. В его глазах застыло отчаяние.

— Может, останемся любовниками? — едва слышно предложил он. — Я не смогу без тебя, Лисбет, без твоего тела, поцелуев. Ты не представляешь, какое это наслаждение для мужчины — быть с тобой. И никакая другая женщина мне его не даст.

Неожиданно Анри набросился на нее. Пылко поцеловал в губы — глубоко, с языком. Одной рукой он задирал ее юбку, другой грубо тискал груди. Всегда такой нежный и деликатный, он словно с цепи сорвался.

— Еще раз! Я хочу тебя еще хотя бы раз! — простонал он.

Своими маленькими кулачками Элизабет ударила его по лицу. Мужчина отпустил ее, отшатнулся к двери.

— Как ты смеешь? — крикнула она. — Анри, ты что, забыл, что я тебе рассказывала? Про деда, про изнасилование?

— Прости! Мне жаль, что так получилось. Мне правда жаль! Лисбет, для меня это жестокий удар. Я так радовался, думал, что мы поженимся. Ты не можешь вот так меня бросить! И Агату, и Луизона. Что они подумают?

— Я им объясню. Они уже достаточно взрослые, чтобы понять: в любви нельзя обманывать. Если это тебя утешит, я вообще никогда не выйду замуж. Лучше останусь одна, буду свободной.

Анри оперся спиной на стенку, раскурил сигарету. Выглядел он как человек на грани отчаяния. Элизабет смотрела на него и вспоминала моменты счастья, которые они пережили вместе.

— Но почему? Почему? — жалобно спросил он.

— Ты ни в чем не виноват, Анри. Дело во мне. Уже в день помолвки меня не оставляло чувство, что я делаю что-то не то. Я думала, это нервы и все наладится. Но нет, с каждым днем я все сильнее жалела о своем решении. И когда ты перестанешь на меня обижаться, кто знает, мы снова сможем быть друзьями.

— Чушь! — возразил мужчина. — Спорим, через полгода Леа скажет, что ты выходишь замуж за какого-нибудь хлыща из высшего общества?

— Ты заблуждаешься, Анри. Этого точно не будет. — Элизабет была категорична. — Выйдем на воздух, здесь совершенно нечем дышать. И, если хочешь знать мое мнение, ты женишься намного раньше, чем я выйду замуж. Оттавия… она любит тебя, и она очень красива.

Анри Моро передернул плечами, посмотрел на нее озадаченно.

— Проклятье! Лисбет, я же не ребенок, которому можно подсунуть другую игрушку, когда он старую потерял, — сердито сказал он.

Молодая женщина едва заметно улыбнулась. Она знала, что из сетей прекрасной итальянки ему не ускользнуть и что с нею он обретет супружеское счастье, о котором так мечтает.

Невзирая на обиду и печаль, грызущие сердце, Анри настоял на том, чтобы проводить Элизабет к ближайшей остановке трамвая.

Они шли не спеша, разговаривали: молодая женщина — ласково, сочувственно, мужчина — с горечью.

— Если бы не поздний час, я пошла бы с тобой и поговорила с Агатой, — сказала Элизабет, когда они поравнялись с магазином женской одежды. — Обещаю: я приду в воскресенье и принесу все, что нужно для хорошего обеда.

— Не утруждайся, — жестко одернул ее Анри. — Я сам могу сообщить дочке плохую новость. И в это воскресенье нас пригласили к Рамберам. Агата — девочка чувствительная, ей будет неприятно тебя видеть. Поэтому покончим с этим раз и навсегда! Ты исчезаешь из нашей жизни.

Уязвленная, но не желающая это демонстрировать, Элизабет тихо согласилась. Взгляд ее голубых глаз скользил вдоль проезжей части самой длинной улицы Нью-Йорка, пролегающей по тропе, ведущей с севера на юг, по которой веками передвигались коренные жители Америки — индейцы.