Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 75)

— И в мыслях такого не было!

Жюстена стало трясти от гнева. Доктор, положив ему руку на плечо, сказал:

— Этот тип — идиот, полный болван. Спокойствие, мой юный друг!

— Или притворяется таковым, доктор. Едва завидев меня за конюшней, он сразу схватился за вилы!

Не веря своим ушам, бригадир выразительно закатил глаза. Потом зло посмотрел на Алсида и сказал:

— Говорите, и в мыслях ничего такого не имели? Приберегите это для суда, так всем и скажете. Идем дальше! Что вы сделали потом?

— Старый хозяин пошел в дом, а я — на кухню, выпить чарочку. Тяжело было на душе… Утром господин Ларош и говорит: идем со мной в конюшню. Я привел Районанта с пастбища, поставил в денник и пристрелил — две пули в черепушку. Боялся потерять место, сделал, как было велено. А остальным сказал, что Роже рассчитали и что он больше в замок ни ногой.

Леон Фоше сокрушенно покачал головой. В голове не укладывалось, что его старинный друг Ларош мог поступить так дурно. Но это были еще не все «сюрпризы». Жюстен, у которого сдали нервы, отошел в сторонку. Допрос Алсида продолжался, но выслушивать его блеяние и самооправдания ему надоело.

«Обойдусь без уточнений, — внутренне бушевал он. — Эта безжалостная скотина и меня сбросила с лестницы. По словам доктора, мне еще повезло, что при падении не сломал шею. Зато Роже будет жить, и это главное!»

Жюстен не пошел дальше порога большой гостиной. Свет там не горел. Взгляд его остановился на покрывале, наброшенном на труп помещика.

— Всё! Больше ты никому не навредишь, — тихо проговорил он. — Да простит Господь твои грехи, а я не смогу. Никогда! Потому что ты — мой отец, и я стыжусь того, что такая кровь течет у меня в жилах, ведь мать была ничем не лучше тебя.

Это обращение на «ты» вышло спонтанным — фамильярность, какой он себе при жизни Лароша не позволял. Но благодаря ей ушли все ограничения, давившие на него последние пять лет. Так он выразил свое презрение, свое отвращение к мужчине, благодаря которому появился на свет.

Открывалась новая страница его жизни.

Антуан Дюкен, сидя под липой, точил домашний инвентарь: малые садовые ножи, косы, серпы. Это занятие он любил. А еще старику хотелось приносить пользу. С утра он поливал огород, за которым старательно ухаживала невестка с тех самых пор, как вошла в семью. Еще на нем были смазка дверных петель, перезавод настенных часов и, самое важное, ведение всей бухгалтерии на мельнице.

Сегодня дома он был один. Ивонн с Пьером поехали на повозке в Вар отвезти муку одному из постоянных клиентов, булочнику. С собой они взяли Жиля, старшего сына, который в свои семнадцать уже работал с ними. Младший сын, Лоран, был в школе. Он и еще шесть одноклассников готовились к выпускному экзамену, и учитель повторял с ними пройденный материал, желая, чтобы парни преуспели.

Погода стояла теплая, в кроне липы, привлеченные ранним цветением, жужжали пчелы. Антуан, на которого это монотонное гудение нагоняло дрему, размеренно двигал бруском48[48], время от времени смачивая его в лохани с водой. Заслышав приближающийся от реки лошадиный топот, он поднял голову и прислушался.

— А вот и наш Жюстен! — прошептал он.

Всадник пустил лошадь рысью и вскоре въехал во двор. У старого мельника вырвался возглас радости.

— Слава Богу! Наш путешественник вернулся! — весело крикнул он.

— Здравствуйте, мсье Антуан! — отвечал Жюстен, спешиваясь.

Он привязал коня к кольцу на стене сарая — там, где тень погуще, после чего направился к липе. Антуан отметил про себя и энергичную походку парня, и его внешнюю привлекательность. На Жюстене была белая рубашка и бежевые штаны для верховой езды, на ногах — кожаные рыжие сапоги. Его белокурые волосы блестели на солнце. Но по выражению лица и горящим черным глазам было ясно: что-то случилось.

— Здравствуй, мой мальчик! Рад тебя видеть, — сказал Антуан, сердечно обнимая гостя. — А я, знаешь ли, тебя дожидаюсь! Что ты вернулся, мы узнали от Ирэн вчера вечером. Кто-то видел, как ты выходил из поезда в Вуарте.

Жюстен улыбнулся, будучи не в состоянии вымолвить и слова.

— Ну что, по рюмочке? — предложил Антуан. — В малом погребке есть ясеневый сидр.[49]. Пробовал такой? Ивонн он всегда удается на славу. Что-то я разволновался, ноги не держат. Сходи возьми бутылочку и два стакана!

— Сейчас, дедушка Туан!

— Все-таки решился называть меня так? Самое время. Да поспеши! Мне не терпится услышать новости об Элизабет и моем правнуке.

Старый мельник задумчиво смотрел Жюстену вслед. Было в его поведении что-то странное.

— Видно, на душе у тебя, мой мальчик, кошки скребут, — сказал он, когда парень вернулся.

— Я всю ночь не спал. Приехал бы раньше, если б смог, но…

— Что — но? Рассказывай, я желаю тебе только добра. Дай-ка бутылку! Открывать надо аккуратно, иначе обольешься.

— Дедушка Туан, я приехал сказать… Гуго Ларош умер.

— А разве это неожиданность? Он был плох, еще когда ты уезжал в Нью-Йорк. Я его оплакивать не стану. Когда именно это случилось?

— Ближе к полуночи. Самоубийство, пустил себе пулю в голову. Для меня это большое облегчение. Я его ненавидел. Стоя над трупом, испытывал только презрение. И не стыжусь этого, но в голове все время крутилось: «Это мой отец. Это мой отец». Целых пять лет я верил, что он хорошо ко мне относится, да что там — любит. Он будто бы раскаялся, хотел исправить свои ошибки. Я часто ломал комедию, изображая почтительного сына, но иногда мне казалось, что я живу нормальной жизнью, что у меня есть семья.

— Но два месяца назад, после откровений Ивонн, все пошло прахом, верно?

— Именно так. Я искал в себе силы простить, как учит нас Иисус, но не смог.

Тронутый его искренностью, Антуан взял Жюстена за руки, пожал их. Он понимал, что парень в смятении.

— Мальчик мой, с таким настроем и до святости недалеко! Ларош покончил с собой потому, что не мог себе простить свои преступления, а их было много. А ты лучше смотри в будущее! Кстати, я давно не видел твоего серого жеребца, красавца Районанта. Он в порядке, не хворает?

У Жюстена моментально на глаза навернулись слезы. Ему пришлось сделать глубокий вдох, и только после этого он ответил:

— Дедушка Туан, вы должны знать, что произошло в замке вчера вечером, когда я туда вернулся.

К тому моменту, когда Жюстен закончил свой жуткий рассказ, в лице старика не осталось ни кровинки. Он откинулся на спинку плетеного кресла, зажмурился.

— Господи, какая мерзость! — воскликнул он.

Старый мельник медленно покачал головой. Он думал о крошке Жермен, тоже ставшей жертвой надругательства, — Жюстен передал ему слова внучки, Элизабет. Даже если он и не знал девушку лично, представить, что той пришлось пережить, было несложно. Сопереживал он и Жюстену, нашедшему свою лошадь убитой, и Роже, чудом спасшемуся от неминуемой смерти.

— Дедушка Туан! — нарушил молчание Жюстен. — Как вы себя чувствуете? Простите, но я просто не мог не спросить.

— Все хорошо, мой бедный мальчик, все хорошо… Ты правильно сделал. Слава Богу, ты жив и ты стоишь передо мной. Этот старый безумец мог тебя убить. Увы! Если эти последние злодеяния можно списать на сумасшествие, то былые — нет. Он преследовал Катрин, снедаемый противоестественной страстью, пытался сжить со свету моего Гийома…

— Доктор Фоше до обеда остается в замке. Я рассказал ему про Лароша всю правду. Он расстроился, поначалу отказывался верить. А потом настоял, чтобы подписать свидетельство о том, что причиной самоубийства его давнего друга стало сумасшествие. Лароша похоронят в семейном склепе.

Антуан выпрямился в кресле, посмотрел на Жюстена своими голубыми, такими же ясными, как у Элизабет, глазами.

— Мой мальчик, какая разница, где упокоится этот монстр в человечьем обличье, — сказал он. — Мне даже дышится легче, когда я знаю, что его больше нет. Засыпая, я больше не буду вспоминать, сколько горя он нам причинил. А ты? Что ждет тебя? Было бы большой несправедливостью, если бы ты лишился наследства.

— Этого не случится. Я узнал это от Алин, которая совсем притихла, поутру собрала вещи и ушла. Что касается намеченной свадьбы — все верно, даже объявление в церкви вывешено. Но это не беда, уберут. Она призналась, что мечтала стать хозяйкой поместья. Остальное — вранье. Ларош не успел исполнить свои угрозы, и мы с Элизабет — законные наследники, в равных долях.

— Значит, теперь ты — хозяин всего, — заметил Антуан.

— Да, «полновластный хозяин на борту», как капитан на корабле. Жандармы увезли Алсида, его посадят в тюрьму, потом будут судить. Я рассчитал Сидони, как она ни стенала. Ее обвинять не будут. Бригадир рассудил, что она обманывала меня из страха и алчности. Старика Леандра и Ортанс я оставил, они хорошие люди. Марго тоже может остаться, если захочет. Страшно подумать, что было бы с Роже и со мной, если бы не она!

— Остается только написать Элизабет в Нью-Йорк длинное письмо. Она имеет право знать о случившемся. Налей-ка мне еще сидра, мой мальчик! Что-то в горле пересохло.

И Жюстен снова выпил ясеневого игристого напитка, наконец почувствовал себя лучше, улыбнулся.

— Может, я не расскажу ей всей правды, дедушка Туан. Вчера, когда шли допросы, я горько пожалел, что рассказал при всех про изнасилование Элизабет и Жермен. Это постыдный факт для любой женщины. Но, как по мановению волшебной палочки, никто из прислуги, даже Алин, ни словом об этом не обмолвились. Говорили, что хозяин злился без причины, обращался с ними очень грубо, изводил жестокими капризами, чуть что — запугивал.