Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 55)
– Но исполнение моего долга перед ними может оказаться медвежьей услугой для них, – отвечает он.
– Как? Эта кампания начнется с освобождения Северо-Западной Европы от нацистов. И это освобождение распространится по всей Европе, пока мы полностью не избавимся от нацистов.
– Но какой ценой? Я не могу перестать думать о том, что, когда завтра встанет солнце, – он затягивается сигарой, и я понимаю, что он намерен не спать этой ночью, – тысячи будут убиты. Как в моем кошмаре.
– Но если вы не начнете эту миссию и не покончите с этой страшной войной, сколько десятков тысяч еще погибнет? Сотен тысяч? И какие кошмары тебе будут сниться тогда? – Я беру его за свободную руку и смотрю в его голубые глаза. – Дорогой, все черпают в тебе отвагу, чтобы продолжать сражаться.
Он долго молчит прежде, чем ответить, но не отводит взгляда.
– Я буду смотреть, как разворачивается наступление. Мы на берегу Рубикона.
Я выдерживаю его взгляд.
– Я буду бодрствовать вместе с тобой.
– Правда?
– Этой ночью и всегда.
Глава сорок пятая
Мой самолет кружит над аэродромом Нортхолт. Любезный молодой офицер приносит мне выпить в надежде отвлечь меня от очевидного, и я принимаю, но это не позволяет мне забыться. Да и как возможно? Я четко слышала, что пилот получил радиосообщение, что посадка в Нейпире откладывается, а я точно знаю, кто там хозяин, и что означает это сообщение. Уинстон запаздывает, и пилоту приказано кружить, пока не подгонят автомобиль на взлетно-посадочную полосу. Уинстон хочет сделать вид, словно ждал моего прибытия часами.
Я законно могу разозлиться на эту ситуацию. В конце концов, меня не было почти шесть недель, а мое прибытие было назначено уже как минимум три дня назад, с почасовым отслеживанием. Но я настолько воодушевлена событиями и слишком радуюсь, чтобы устраивать мужу дурацкую злую сцену. Я улыбаюсь про себя, но мои спутники, верная Грейс и мисс Мейбл Джонсон, секретарь Фонда помощи России, чувствуют это и улыбаются в ответ. Они, несомненно, уверены в том, что я улыбаюсь от облегчения и радости, что, наконец, возвращаюсь домой после таких замечательных новостей, и это правда. Но у меня есть куда больше поводов для радости.
Самолет, наконец, идет на посадку, и я вынимаю зеркальце из сумочки, чтобы пригладить волосы и подновить помаду. Из окна я вижу что-то красное в момент приземления, и я понимаю, что это машина Уинстона. Пусть с опозданием, но он приехал. Взяв сумочку, я покидаю самолет, прилетевший из России.
Когда мне принесли приглашение с золотой каймой, я была потрясена. Я гордилась тем, что смогла собрать восемь миллионов фунтов для моего Фонда помощи России. Это были добровольные перечисления из заработной платы, пожертвования в результате поквартирных обходов и разных мероприятий, даже когда Сталин и Рузвельт старались взять контроль над военными действиями. В конце концов, я делала это для страдающего народа России, а не для ее лидера. Но я и не думала, что мои усилия заметят, особенно когда победа в войне была фактически достигнута. Я обычно смотрю и оцениваю со стороны, часто оставаясь в тени.
И все же русский Красный Крест хотел, чтобы я приехала и лично посмотрела, как великолепно они распорядились деньгами и материалами, которые я присылала. Поездка и прилагающийся тур по Москве, Ленинграду и глубинке займет от шести до восьми недель, и мне было тревожно оставлять Уинстона на долгое время, особенно когда его настроение после Дня «Д»[114] стало скверным. Хотя потери были куда меньше, чем Уинстон думал, и операция «Оверлорд» действительно стала началом падения нацистов, она все же привела к гибели тысяч человек, и нарастающее стремление завалить нашего врага раз и навсегда испортило его характер, не говоря уже о его трудных отношениях с Рузвельтом и Сталиным. Даже наша радостная ноябрьская поездка в Париж в честь его освобождения по приглашению де Голля лишь на короткое время подняла ему настроение. Было ли это следствием тяжелых потерь и опустошения Европы, тревоги из-за уменьшения его власти по сравнению со Сталиным и Рузвельтом, или результатом опасений за состояние Европы после войны и его место в меняющейся Британии? Уинстон был странно молчалив в этом отношении.
– Ты должна ехать, Клемми. Ты могла бы стать положительной силой в русско-английских отношениях и проложить нам путь. Мост через пропасть в наших отношениях с Россией и все такое, – сказал Уинстон, когда я изложила свои сомнения, хотя, конечно, я не приписывала своих опасений его настроению. После февральской Ялтинской конференции, созванной для обсуждения неотложных задач по послевоенной реорганизации Германии и Европы, Уинстон становился все более подозрительным в отношении целей Сталина и опасался вероятного вторжения Советов в Восточную Европу. Как могла я отказаться от поездки, когда Уинстон заявил, что она может принести много хорошего?
Я приняла приглашение и заказала для путешествия форменные платья, которые отражали мой ранг вице-президента Лондонского отделения Британского Красного Креста. Когда они приехали, крой «футляр» мне совсем не подошел, поэтому я перешила их и дополнила беретами Красного Креста. К тому времени, как я была приглашена перед отъездом на чай у королевы, я уже чувствовала себя в этой форме как рыба в воде.
Хотя по мере приближения даты отъезда Уинстон начал высказывать сомнения насчет поездки, я все же полетела вместе с сопровождавшими меня Грейс и Мейбл. Когда я в первый день апреля ступила с борта на асфальт Москвы после нескольких дней пути, меня просто ошеломил прием. Среди большой группы встречающих были мистер и миссис Майские[115], бывший российский посол и его жена; Полина Молотова[116], жена министра иностранных дел; британский посол сэр Арчибальд Кларк Керр и американский посол, наш Аверелл Гарриман. Я была неожиданно тронута, поскольку это был первый официальный прием в мою честь в знак признания моего труда, и я, пожимая руки, сдерживала слезы. Обычно все воздавали почести Уинстону.
Меня тут же затянул лихорадочный график визитов в госпитали, детские дома, на фабрики протезов, станции скорой помощи и передвижные отделения больниц. Мы посетили все места, куда шли средства фонда, и я впервые осознала размах и важность этой помощи. Завтраки и ужины в мою честь перемежались поездками, включая ту, где я получила медаль советского Красного Креста за выдающиеся заслуги, и мы даже посетили балет, изысканную постановку «Лебединого озера».
Уинстон постоянно информировал меня о военной ситуации звонками по телефону или письмами, когда это можно было сделать безопасно, а также выражал свой ужас от концентрационных лагерей. Мы обменивались новостями и тревогой по поводу безопасности сына Нелли Джайлза, который все еще был в немецком плену в Колдитце, возможно, как заложник, и брата Уинстона Джека, который был тяжело болен. Я молилась за их здоровье и благодарила Бога за то, что хотя бы на последнем этапе войны нас не беспокоили мои ужасные кузены Митфорды[117], из которых кое-кто был настроен профашистски во время войны, а одна даже вышла замуж в доме Йозефа Геббельса в присутствии самого Гитлера.
Уинстон во время моего визита в первую очередь рассчитывал на мою встречу со Сталиным. С тех пор как Уинстон выразил свое неудовольствие нарушением Россией Ялтинских соглашений, особенно в отношении Польши и Румынии, отношение Сталина к моему мужу стало ледяным. Уинстон попросил меня донести до Сталина его заявление о том, что он верит в скорое достижение согласия между Россией и англоговорящими странами. Я повторяла эту фразу снова и снова, пыталась даже на русском прежде, чем оставить эти усилия и положиться на переводчика. Видит Бог, я не могу себе позволить оговориться на русском и сказать что-нибудь совершенно не то.
Встреча со Сталиным была организована[118], но когда настало время, войти к нему разрешили только мне, без Грейс или Мейбл. Длинный коридор от пункта охраны до огромных двустворчатых дверей без их компании казался бесконечным, и когда очередные охранники пропустили меня, я вошла в комнату, не менее обширную, чем коридор. В дальнем конце впечатляющего кабинета в неоклассическом стиле сидел за столом темноглазый Сталин. Довольно грубо он не оторвался от работы, хотя и слышал, как я подошла, поскольку цокот моих каблуков эхом раздавался в кабинете. Только когда я оказалась прямо перед ним, он посмотрел на меня и сказал через переводчика:
– Мы благодарим вас за огромную работу, проделанную Фондом помощи России.
Кивнув, я ответила, выразив благодарность за приглашение и чудесный прием, и передала ему подарок.
– Примите в подарок от Черчиллей.
Когда русский лидер открыл коробочку с золотой чернильной ручкой, я произнесла те самые слова, что Уинстон попросил меня сказать Сталину.
Когда я закончила, он молча смотрел на меня нескончаемую минуту. Мои нервы начали сдавать при воспоминании обо всех этих слухах о пытках в застенках Кремля, которые доходили до нас эти годы. Я смотрела, как он кладет ручку на край стола и, в конце концов, говорит:
– У меня есть свой письменный прибор.
Что значил это смутно зловещий ответ? Я заподозрила, что отношения Москвы и Лондона ухудшились еще сильнее с тех пор, как я получила последнее сообщение от Уинстона, который в любом случае был сильно ограничен в сообщениях, поскольку моя почта просматривалась. Меня начал охватывать страх. Может, русские и союзники нам в эти последние дни войны, но наверняка не друзья. Я не ответила, я не знала, что сказать. Непонятно, что в будущем ждет Британию и Россию.