Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 54)
Я пользуюсь его замешательством.
– Грядущие дни будут ненадежными для всех нас, и не только в борьбе с нацистами. Здоровье моего мужа и свобода и стабильность ваших взаимоотношений среди союзников будут чрезвычайно важны. Кто знает, что может случиться, если альянс расколется? Мы не должны рисковать подорвать союз ненужными проступками и обвинениями, – я выдерживаю паузу для эффекта. – Генерал де Голль, пожалуйста, попытайтесь запомнить, что мы ваши союзники.
На этот раз де Голль молчит.
Когда тарелки после последней перемены блюд уносят, британский посол рассказывает какой-то анекдот, и смех вокруг стола не прекращается, пока не подают десерт. Настроение за столом замечательно приятное и расслабленное, как заметили все, кроме меня и генерала де Голля. Мы одни знаем, почему.
В воцарившейся краткой тишине Уинстон говорит что-то вроде бы на корявом французском. Когда наш гость смеется над его попыткой, он говорит:
– Я решил, что, если попытаюсь сегодня говорить по-французски, это может добавить приятный штрих событию.
– Если бы только это был французский, дорогой, – говорю я, и снова все смеются.
– А я думал, что говорю хорошо, – отвечает Уинстон, печально хмыкнув.
Взрыв смеха накрывает всех гостей за столом, включая самого де Голля. Генерал и мы обмениваемся взглядами, и он еле заметно кивает мне в знак признательности и благодарности за роль, которую я сыграла сегодня. Я прячу в памяти это редкое, частное признание моего участия, чтобы поддерживать себя в грядущие долгие дни, когда Уинстону придется играть на территории Рузвельта и Сталина, ведя нашу страну к победе.
Глава сорок четвертая
Меня будит, тряся за плечо, взволнованный Уинстон.
– Снова тот сон, Клемми, – шепчет он.
Какое-то мгновение я сбита с толку, но бледный рассвет начинает пробиваться в мою спальную в пристройке, и я осознаю, где я и что будет в следующие двадцать четыре часа. Внезапно я окончательно просыпаюсь и уже готова помочь Уинстону, чем смогу. В ближайшие часы помощь ему понадобится.
– О, нет, – я хлопаю ладонью по постели. – Заползай.
Я отодвигаюсь к дальней стороне постели, чтобы освободить ему место. Кровать стонет под его весом, но я глушу звук своим «шшш». Я обнимаю его и глажу его лицо, мокрое от слез.
– Опять то же самое? – спрашиваю я.
– Да, – отвечает он, затихая. Ему не нужно рассказывать свой сон. Ему часто это снится с тех пор, как планы операции «Оверлорд» были завершены, и он поделился со мной этим кошмаром во всех жутких деталях – широкие берега с красным от крови песком, и алые волны бьются о берег, усеянный трупами убитых солдат. Его описание настолько живое, что порой по ночам я сама боюсь увидеть это. Это воплощение его самых больших страхов, и, хотя он никогда такого не скажет, их истоки – в чудовищных дарданелльских потерях. Он боится, что история повторится.
Этот день назревал давно, с того момента, как Рузвельт вступил в войну и начались конференции между американским президентом и Уинстоном. На этих многочисленных встречах они обсуждали стратегию, необходимую для успеха такого опасного плана – массированного вторжения в континентальную Европу, и каждый из них по очереди колебался, хотя никто не сомневается в его необходимости. Из-за нестабильности ресурсов и приоритетов на первый план выходили другие миссии, такие как операция «Факел» в Северо-Западной Африке, итальянская кампания и помощь для сталинского второго фронта, но концепция операции «Оверлорд» не исчезала никогда.
Как только Рузвельт и Сталин сблизились теснее – неизбежность, терзавшая меня месяцами – баланс сил склонился в их пользу, фортуна отвернулась от Уинстона, и мой муж почувствовал, что Рузвельт и Сталин уже решили осуществить эту массовую высадку в Нормандии. Такой поворот событий меня не удивил, поскольку я видела в Рузвельте тактика и прожженного политика, а не верного друга, которым слишком долго считал его Уинстон. Он предложил Сталину и Рузвельту альтернативу полномасштабному вторжению, которое грозило огромными потерями еще в апреле, но Сталин настоял именно на этом курсе, и Рузвельт согласился. Что мог поделать Уинстон? Он сказал им, что мы будем продолжать, а затем предоставил им все свои ресурсы ради успеха миссии. Но он отчаянно боится вторых Дарданелл.
Опасаясь кровавой бани, он сначала хотел наблюдать за высадкой с эсминца возле берега. Поначалу он информировал об этом адмирала Рамсея[113], командовавшего высадкой, а затем генерала Эйзенхауэра. Оба были категорически против. Но ни их прямой отказ, ни их утверждения, что стране нужно, чтобы он оставался в Лондоне, не поколебали его, пока я не организовала письмо от короля. Только тогда Уинстон согласился наступить на горло собственной песне и не бросаться в это опасное предприятие.
Примерно через двадцать четыре часа около ста пятидесяти тысяч американских, британских, канадских войск и бойцов «Свободной Франции» высадятся на берегу Нормандии в величайшем морском вторжении в истории, и Уинстон не будет за этим наблюдать. И хотя у меня нет дара предвидения Уинстона, я знаю с полной уверенностью, что это самый критический момент в ходе войны. Сейчас мы в ее поворотной точке, и мы должны проявить нашу стойкость, невзирая на цену и на исход.
Я обнимаю Уинстона и шепчу:
– Я понимаю, что это вряд ли возможно, но поспи, Мопс. Утром ты будешь нужен стране в полной боеготовности.
Несмотря на то, что секретный план предусматривал начало решительных действий на следующее утро, этот день тянется как все прочие военные дни. Назвать его обычным было бы оскорблением, но он следует порядку, к которому я привыкла в это бедственное время. Я провожу раннее утро, отвечая на мешок писем от граждан, и направляю их запросы соответствующим чиновникам; я посещаю регулярное заседание комитета роддома для жен военных в Фалмер Чейз; я инспектирую укрытия с представителями Красного Креста, что сейчас важно как никогда, поскольку нацисты возобновили ночные налеты; я посещаю место бомбежки и записываю просьбы пострадавших, особенно безотлагательные, поскольку новые немецкие Фау-1 наносят сильный урон; и я говорю с каждой из моих дочерей, особенно с Мэри, которая одна, в отличие от замужней Дианы и Сары, которая продолжает встречаться с Гилом, что порой приводит к неловкости. Вернувшись домой, я вижу, что лондонцы ведут себя как обычно, насколько это возможно, ходят по делам и даже останавливаются на улице поговорить с соседями. Все как в обычные дни.
Как Элеонора переживает этот сюрреалистический день? Тоже притворяется, будто все нормально? Удивляется идущей своим чередом жизни, как и я? Я не могу ее спросить, это сорвало бы все меры безопасности вокруг этого дня. И я не могу доверить мои тревоги даже моей сестре Нелли, не могу разделить с ней мои надежды отомстить за смерть ее сына Эсмонда.
Хотя Уинстон хотел бы, чтобы я присутствовала вместе с ним в Зале картографии или где-то еще, чтобы оценить последние детали подготовки к вторжению – пересмотреть доклады метеорологов по поводу погоды и состояния океана, проверить статус тысяч людей на десантных судах, которым плохо от сильной качки, и нанести на наши любимые карты расположение каждого из семи тысяч судов – я не могу, за исключением обычного короткого визита. Народ уже некоторое время осознает, что массовая высадка неизбежна, и я не имею права ничем встревожить население, а через них оповестить и наших врагов о точной дате вторжения. Военачальники Уинстона боятся, что мой поспешный визит в его кабинет породит тревогу; по крайней мере, так они оправдывают необходимость удерживать меня. День должен казаться таким же, как все остальные, и я действую как мне велено. Я время от времени видела планы в Зале картографии. Чувства, как у актрисы, тупо отыгрывающей дурную пьесу, и мне кажется, что все смотрят сквозь мою маску. Потому что я могу думать только об Уинстоне. Как там мой Мопс?
Несмотря на приказы военачальников, мы с Уинстоном все же ведем себя необычно, хотя никто, кроме нас и, возможно, миссис Ландемар, этого не заметит. Мы ужинаем одни. За весь этот год мы ужинали в одиночестве только три раза. Сегодня будет четвертый, поскольку ему нужно мое полное внимание и комфорт, который я могу дать.
Поначалу мы сидим тихо, пьем укрепляющий бульон и едим говядину с кровью, которая для него не полезна, но он ее обожает. Он пьет много вина, но я ничего не говорю. Если кто и заслуживает сейчас наркоза от того бремени, что сейчас лежит на его плечах, так это он. И я знаю, что это не притупит его ума.
Я нарушаю непривычное молчание.
– Я понимаю, что это напряжение невыносимо, Мопс. Если бы я могла снять это бремя с твоих плеч и нести его с самого первого дня кампании, я бы с радостью это сделала.
– Ох, Котик, я никогда не пожелал бы тебе такого бремени. Лишь твоя чистая доброта делает меня решительным и сильным.
– Решение тяжкое, но верное. Я знаю, что оно окрашено предательством и чревато неуверенностью и предчувствиями – возможно, больше, чем любое принятое тобой в жизни, но ты исполняешь свой долг перед народом этой страны. Как и всегда. Как ты и должен.
Я разделяю опасения Уинстона, но жребий брошен, и корабли уже пустились в путь. Люди на местах, они готовы штурмовать берега, проявляя героизм и самопожертвование, невиданные прежде. Как мы можем предать их, сомневаясь в нашей приверженности выбранному курсу? Я не могу позволить ему зацикливаться на таких мыслях. Он должен иметь веру.