Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 56)

– Благодарю за ваш визит, миссис Черчилль, – кратко сказал, наконец, Сталин, затем кивнул охраннику, который тут же выпроводил меня из комнаты.

Его охрана вывела меня наружу и вместе с Грейс и Мейбл отвезла прямо к ждущему нас отлично оборудованному поезду, который повезет нас по России, чтобы показать места, которым помог наш фонд, начиная с Москвы и потом Ленинграда. Хотя от разговора со Сталиным меня пробрала дрожь, приветствия простых русских людей и их благодарность Фонду помощи России согрели меня, когда мы покинули перрон. Я не могла понять причины этой разницы, разве что сказалось личное отношение Сталина к моему мужу.

Наш поезд следующие несколько недель делал много остановок как в городах, так и в деревнях. Мы посетили разрушенный город Сталинград. Мы проехали через большую площадь с обелиском в центре, и я спросила миссис Кислову, переводчицу, назначенную нам Всесоюзными обществом культурных связей с зарубежными странами, предположив, что это какой-то исторический памятник.

– Это братская могила, здесь похоронены тысячи горожан, погибших при защите города от фашистов, – объяснила она, когда мы проезжали мимо домов, скорее укрытий, которые люди строили из обломков, затем сказала: – Мы приехали.

На этот день был запланирован наш визит в детский дом, где, как сказала нам миссис Кислова, мы увидим много оборудования и материалов, которые профинансировал наш фонд. Мы с Грейс и Мейбл шли по развалинам к внушительным дверям госпиталя со следами пуль, который, как сказала миссис Кислова, был специальной целью для бомбардировщиков Люфтваффе.

Грейс, обычно тихая, спросила, распахнув глаза:

– Фашисты целенаправленно бомбили детскую больницу?

Наша переводчица решительно кивнула и ответила:

– Чтобы сломить наш дух.

Когда мы вошли в холл, вдоль стен в вестибюле и коридоре стояли дети. Раненые восьмилетние мальчики, сражавшиеся в партизанах, стояли рядом с шестилетними девочками, которые дрожали при виде незнакомых лиц. Дети без рук, дети с тяжелым кашлем, дети с кровоточащими ранами, дети без глаз или ушей. И еще были дети, не способные стоять. Многие лежали в рядах кроватей, большинство апатичные или без сознания.

– Большинство этих детей не выжили бы без вашей помощи, – перевела миссис Кислова слова директора больницы. – Тем более что у многих родители погибли.

Со слезами, бегущими по щекам, я смотрела на самых ужасных жертв войны, чьи бездонные раны мы помогли лишь перебинтовать.

Мы с Грейс и Мейбл еще не успели оправиться после посещения детской больницы, когда на следующей станции я вижу мистера и миссис Молотовых. Что они тут делают? Мое сердце начинает бешено колотиться. Что-то случилось с Уинстоном? Но тогда тут был бы британский посол или Аверелл, сказала я себе.

Их помощник, русский военный офицер, первым зашел в поезд и о чем-то оживленно поговорил с нашей переводчицей. Они достигли какого-то соглашения, и затем в поезд зашли Молотовы. Миссис Кислова почтительно кивнула им, и я встала и сердечно поприветствовала их, когда они вошли в мое купе. Но лицо Молотова было мрачным.

– Мы принесли дурные вести, миссис Черчилль. Президент Рузвельт скончался, – сказал он.

Рузвельт? Мертв? Это было невозможно осознать, хотя Уинстон сказал мне, что тот выглядел очень больным во время Ялтинской конференции, лицо его было серым, с запавшими глаза. Пусть я и испытывала некоторое время неприязнь к американскому лидеру, я была благодарна ему за ту роль, которую он сыграл вместе с нами в этой ужасной войне, и я не могла представить новый мировой порядок без него. Как там Элеонора, думала я. И что важнее для меня – как там Уинстон?

Позже в этот же день я связалась с Уинстоном по телефону из нашего отеля, и вместе мы набросали письмо Сталину, которое, как он надеялся, также появится и в русских газетах. Но ничто не могло притупить тот шок и горе, которые, как я знала, он испытывал. Несмотря на недавние козни Рузвельта, верность ему Уинстона была непоколебима. Он просил меня продолжить поездку, поскольку необходимо предпринять любые усилия по налаживанию британско-русских отношений, так что мы продолжили.

Только когда мы окончательно возвращаемся в Москву, меня начинает тянуть домой, на сей раз по более радостной причине. Британское посольство прислало мне в отель через своего представителя сообщение, что Муссолини был схвачен и казнен антифашистами, а за этим последовало самоубийство Гитлера. Когда Германия окончательно сдалась 7 мая, стремление вернуться домой стало непреодолимым. Несмотря на то, что я не могла вернуться в Лондон вовремя, чтобы отпраздновать День Победы в Европе, что очень меня расстраивало, я составила жесткий график возвращения в Лондон, к Уинстону.

Совершенно фантастическим образом я все же провела День Победы с Уинстоном. 8 мая Грейс, Мейбл и я собрались в британском посольстве вместе с послом, его женой, Авереллом и дипломатическим корпусом, и мы прослушали речь моего мужа, вещающего о победе и свободе по радио из Лондона. Хотя нас разделяли тысячи миль, и я не могла видеть, как он объявляет о победе перед палатой общин, и я не могла видеть тысячи людей, приветствовавших его на Парламентской площади, я ощущала, что держу его за руку, празднуя нашу победу.

Но когда мы вышли потом на улицы Москвы, и я поговорила о победе с русскими дипломатами и нашей переводчицей, я начала понимать, насколько различаются наши взгляды на войну и прекращение огня, и я поражалась, насколько по-разному одни и те же события могут восприниматься разными людьми. Как не схожи очки, через которые каждый из нас смотрит на мир, думала я. Я молилась, чтобы те граждане, которым помог наш фонд, и те связи, которые у нас возникли во время визита, послужили мостом между Британией и Россией, если и когда различия в наших взглядах разведут нас еще сильнее, как уже предсказывал Уинстон.

Я делаю последний шаг и выхожу из самолета, обернувшись с улыбкой к Грейс, которая была таким верным секретарем и другом все эти долгие военные годы. Уинстон ждет меня в конце полосы с охапкой цветов в руках, с широкой, радостной улыбкой на губах. Мы одновременно идем навстречу друг другу и встречаемся посередине, обнимая друг друга, зажимая между нами яркие цветы.

– Котик, как я по тебе тосковал, – шепчет он мне на ухо. Затем внезапно отстраняется и осматривает меня с головы до ног.

– Ты все еще в форме Красного Креста, – заявляет он, словно я забыла.

Я улыбаюсь, но ничего не говорю. Я рада, что он без напоминания заметил мой наряд. Я хочу, чтобы он видел меня в форме такой, какой вижу себя я сама. Как ту, кто хорошо служил стране.

Мы неохотно отстраняемся, но не отпускаем рук, идя к красному «нейпиру» Уинстона.

– Мы получили мир, Мопс. И это сделал ты, – говорю я ему, улыбаясь во весь рот и весело хохоча. Радость моя вырывается наружу от этой уже не новой новости; это казалось нереальным, пока я не высказала этого ему вслух.

– Нет, Клемми, это сделали мы. Это наш мир, – отвечает он, сжимая мою руку.

Солнце садится в слои мерцающего золота над резкой линией горизонта, где земля встречается с небом, и пока оно опускается, я ощущаю, как на меня нисходит непривычное спокойствие. Все напряжение и борьба, что составляли мою жизнь – мое одинокое странное детство, резкие колебания моего необычного брака, моя борьба с материнством, мое постоянное стремление доказать, что я достойна уважения, тревоги двух войн, даже мое вездесущее чувство отчужденности – облетели с меня шелухой. В этом вакууме спокойствия я с неожиданной ясностью вижу, что без моих личных невзгод и падений, особенно с детьми, я не смогла бы стать той Клементиной, которая проложила этот путь в политике и истории, и без меня мой муж не смог бы стать тем Уинстоном, который помог привнести мир в эту расколотую вселенную.

Пока мы идем, я испытываю самое необычное чувство, словно мы в этот самый момент входим в историю. Не потом, когда у грядущих поколений будет шанс разобрать наши действия и пересмотреть наши решения, но прямо сейчас, когда мы смотрим на сияние заката на горизонте. Когда потомки дадут оценку Уинстону и этой ужасной войне, а это непременно будет, я знаю, что они увидят руку Уинстона на пере, которым пишется история. Но увидят ли они, что и моя рука все время держала это же перо?

Благодарности

История леди Клементины могла бы остаться в тени, как и бесчисленные истории других женщин в истории, если бы не самоотверженная помощь многих. Как всегда, я должна начать с моего великолепного агента, Лоры Дейл, чья сказочная поддержка и безупречные советы сделали эту книгу – во всех ее видах – возможной. Мне чрезвычайно повезло с феноменальными людьми из издательства Sourcebooks, помогавших мне представить «Леди Клементину» в наилучшей версии и неустанно боровшихся за эту историю, особенно хочу отметить моего чудесного блестящего редактора Шану Дрес; главу Sourcebooks, Доминика Ракка; не говоря уже о потрясающих Тодде Стоке, Валери Пирс, Хейди Вейланд, Кейтлин Кеннеду, Лиззи Левандовски, Хизер Холл, Майкле Лили, Маркарет Коффи, Бет Оленизак, Тиффани Шульц, Эшлин Кейл, Эдриенн Крог, Уилле Рили, Даниэле Мак Нотони Тревисе Хэзнуре. И моя бесконечная признательность всем замечательным книготорговцам, библиотекарям и читателям, которым понравилась «Леди Клементина» и которые рекомендовали ее к прочтению, как и прочие мои книги.