Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 39)
Я перехожу к следующему пункту прежде, чем Уинстон успевает что-то возразить.
– Я знаю, что женщины начали заполнять определенные места в правительственной администрации, как во время Великой войны, – я киваю на бумаги, разложенные перед ним Грейс. – На этих страницах я изложила проблему огромной нехватки необходимых кадров, которая будет лишь увеличиваться по мере войны, когда все больше мужчин будет уходить на фронт. Мы можем заполнить эту пропасть, если призовем женщин. Война их волнует не меньше, чем мужчин, и терять им не меньше. Уинстон, волки на пороге, и женщины должны помочь нам. Я хочу, чтобы ты не только помог заронить это семя в душу представителей власти и поддержал просьбы, обращенные к тебе по этому поводу, но и начал процесс вовлечения женщин в эту войну.
Уинстон молчит. Я знаю, что он либо тронут моей речью, либо вот-вот взорвется. Я медленно пью чай и жду. Если он не взорвется в следующую минуту, то я выиграла. Он берет бумаги и перелистывает их, пока я смотрю на часы.
Минута проходит, но он по-прежнему молчит. Он просто изучает страницы.
– Клемми, ты уверена, что британские женщины благоприятно отреагируют на мой призыв?
– Уинстон, если ты призовешь, женщины ответят. Ты обещал народу победу, и она будет зависеть от вовлеченности и стойкости женщин, – я бросаю на Джока многозначительный взгляд.
– Вы согласны, Джок?
Это решающий момент. Поддержит ли Джок меня? Он понимает, что у меня есть информация, которая может окончательно подорвать его отношения с Уинстоном. И возможно, я так надеюсь, что мне удалось переубедить его.
Джок выдерживает мой взгляд.
– Полностью, миссис Черчилль.
Глава тридцать вторая
Закат опускается на осенний Лондон, окрашивая небо в яркие розовые цвета, и ощущение удовлетворения охватывает меня, когда я просматриваю бумаги, разложенные на столе. Мои планы разворачиваются полным ходом. Как только я получила санкцию Уинстона, я начала оценивать различные департаменты и рассматривать подбор и расстановку женских кадров на руководящие посты, прежде занимаемые мужчинами, таким образом высвобождая мужчин для фронта. Мой план, исполняемый не напрямую, а через разговоры с Уинстоном или через соответствующие письма, встречи, ланчи с ведущими правительственными чиновниками, включает прием на службу женщин и девушек на такие традиционные должности как секретарша, шифровальщица, клерк, бухгалтер, машинистка-стенографистка, телефонистка, сигнальщица, сельскохозяйственная работница, а также служба в нетрадиционных областях – дешифровка, служба радистами и бортмеханиками, ремонт, экипажи торпедных катеров, радиообнаружение, кинооператор, оператор тренажера для расчетов зенитной артиллерии, оператор тренажера торпедных атак, метеоролог, артиллерийский корректировщик, специалист для проверки зрения, зенитчицы. Даже Управление специальных операций, созданное в июле для применения нетрадиционных тактик шпионажа, склонно привлекать женщин в свои ряды. Некоторые организации уже думают над включением в свой состав женщин, им только нужна помощь в донесении своих идей до нужных людей, а другие и так использовали женщин во время Великой войны и им нужен лишь легкий импульс, чтобы они снова начали брать их на службу. Я подтолкну их, чтобы создать наш собственный женский домашний фронт. Я в этом не одинока, но у меня предпочтительное положение для осуществления этого плана.
Пока я тружусь, добывая места для женщин, осознаю, что сюжет моей жизни отражает жизнь многих женщин. Мы решительно вступаем в жизнь наших мужей, готовые применить любые наши умения в браке и взаимодействуем с миром, а взамен в какой-то момент жизни общество нас отвергает. В моем случае дверь в мир целеустремленности снова открылась, когда закончился период отстранения Уинстона от власти, и я верю, что нет причины ей не открыться для всех женщин. Она широко распахнулась во время Великой войны, так почему бы и сейчас тоже? Не вижу причин, почему, открывшись раз, она должна снова захлопнуться.
Я ищу ворох бумаг, описывающих работу женщин в УСО[86], когда слышу громкий взрыв. Я бросаю бумаги и бегу в кабинет Уинстона. Господи, молюсь я, пусть Уинстон будет цел. Иначе не только я потеряю мужа, но и народ утратит лидера. Но когда я открываю дверь, его кабинет пуст, как и коридоры. Я бегу в малую гостиную, где, как я знаю, он планировал выпить во время приватного разговора с сэром Арчибальдом Синклером[87], Оливером Литтлтоном[88] и Джоном Муром-Брабазоном[89] перед нашим ужином, но там тоже никого. Где та жизнь, что обычно кипит на Даунинг-стрит?
Частые ночные авианалеты на Лондон и сельскую местность начались в последний месяц, когда нацистам не удалось победить нас в битве за Британию[90]. Уинстон говорит, что цель этого
– Уинстон! – зову я. Ответа нет. Неужели не осталось никого? Меня охватывает ужас, и на миг я теряю способность двигаться. Я снова хочу окликнуть мужа по имени, и заклятие спадает.
Я бегу из комнаты в комнату, ища хоть кого-нибудь, кто сказал бы мне, что случилось. Время течет странно, одновременно и мучительно медленно, и невероятно быстро. Я прохожу мимо обычно переполненных рабочих комнат – теперь они абсолютно пусты, повсюду словно в спешке разбросаны бумаги, и я бегу мимо более официальных помещений и семейных апартаментов, и не вижу ни души. Все кабинеты, коридоры и прихожие пусты. Не видно даже вездесущей Памелы, которая на сносях. Она стала жить с нами после того, военный долг Рэндольфа – не особо рискованный по настоянию Уинстона – потребовал от него частых отъездов из Лондона. Я вслух благодарю Бога за то, что Мэри сейчас за городом, в безопасности – она поехала навестить друзей и родню.
Затем я внезапно слышу звон разбитого стекла. Я бегу на звук, спускаюсь в кухню, где шум становится оглушительным, и людей прибавляется. Протискиваясь сквозь обслугу и правительственных служащих, стоящих по периферии кухни, я вижу Уинстона, осматривающего комнату. Вокруг него высятся груды битого стекла, которое когда-то было кухонным окном в двадцать пять футов высотой, белые холмы штукатурки, сорванные с петель двери и щепки от разбитой мебели.
– Уинстон, ты в порядке? – я окидываю взглядом персонал, стоящий вдоль стен коридора перед кухней. – Кто-нибудь пострадал?
– Нет-нет, Клемми, не беспокойся, – он пыхтит сигарой – я знаю, что так он порой скрывает свою нервозность. – Я тут сел выпить в гостиной с нашими гостями, когда рядом упала бомба, на плац-параде Конной гвардии, и я пошел проверить кухню и приказал всем эвакуироваться. Только я начал подгонять их, как упала еще одна бомба, гораздо ближе, и от взрыва и произошла вся эта разруха, что ты видишь. – Он показывает на обломки. – Но никто не пострадал. По крайней мере, здесь.
Я обнимаю его и шепчу:
– Благодарю Бога за твою прозорливость.
Смерть прошла слишком близко, убив трех служащих, дежуривших на плацу, и мы перебираемся в Центральный оперативный штаб, защищенный подземный комплекс для начальников штабов армии, флота и авиации и их заместителей, а также кабинет военного времени, подготовленный еще в 1938 году в ожидании бомбардировок, которые мы сейчас и переживаем. Этот обширный лабиринт из коридоров, крохотных кабинетов и чуть больших конференц-залов – под крепким современным бетоном нового казначейства рядом с Даунинг-стрит и парламентом – до недавнего времени был подвалом, кишащим крысами, полным пыли и забытых государственных документов. До оперативного штаба добраться можно только через здание нового назначейства – сначала войти в главные двери, подняться на несколько ступенек к охраняемой внутренней двери на лестницу 15 – широкую винтовую лестницу, ведущую в цоколь, а оттуда уже в оперативный штаб. Это место хорошо подходит для работы кабинета военного времени и комитета планирования, и какое-то время мы продолжаем вести работу в укрепленной Садовой комнате в доме 10 по Даунинг-стрит днем, а ночью спим в базовых спальнях оперативного штаба.
Но с течением времени и поступлением донесений о политических убийствах такое положение становится нерациональным. Среди прочих проблем, ночевка в моей подземной комнате, предусмотрительно снабженной цветочным покрывалом и мягким креслом, становится невозможной из-за гвалта круглосуточных встреч, сигналов тревоги и гулкого звука шагов, как и от клубов сигаретного дыма, и Уинстон категорически отказывается уходить в свою спальню во время авианалетов, предпочитая смотреть на бомбардировку с крыши. Мы выбираем несколько кабинетов в здании прямо над оперативным штабом, связанных с ним внутренней лестницей, и превращаем их в жилые и рабочие комнаты, оснащая их дальнейшей структурной поддержкой и стальными ставнями, и на время покидаем номер 10. Эта пристройка номер 10, как ее называют, становится нашим кабинетом и домом, и я делаю все, что могу, чтобы превратить это пространство в гостеприимное убежище, раскрасив его яркими цветами и устроив доставку нашей собственной мебели, ковров и картин.