Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 40)
Но я беспокоюсь, что граждане могут не вынести напряжения ночных бомбардировок. Я настаиваю, чтобы мы как можно чаще появлялись там, где горожане смогут нас видеть. Между митингами мы постоянно ездим по стране, посещаем оборонные заводы, верфи, военные части и все больше тех, кто пострадал от блиц-крига. Люди должны знать, что мы с ними.
Но Уинстону недостаточно быть рядом с пострадавшими. Как только какой-нибудь ночью кончается бомбардировка, он начинает бродить по развалинам, невзирая на то, что налет может возобновиться. За долгие годы я привыкла к безразличию Уинстона в отношении собственной безопасности; в конце концов, я буквально спасала ему жизнь, когда он не обращал внимания на близкую опасность, один раз в Бристоле точно и, вероятно, еще пару раз в Белфасте и Каире. Но его новый обычай – выбраться наружу после налета с фонариком в руках, чтобы лично посмотреть на разрушения – это уже слишком. Его личные секретари, министры и военные чиновники разделяют мои тревоги, но тут он не будет слушать никого, даже меня. Когда я протестую, он указывает на сиюминутные нужды людей, на это я отвечаю, что он будет нужен людям куда в более длительной перспективе.
Я завожу несколько личных шпионов, которые выходят на эти ночные вылазки вместе со мной. Мой первейший долг, как я его вижу, охранять жизнь моего мужа. После неудачной попытки уговорить камердинера Уинстона спрятать его ботинки, чтобы тот не вылезал после налета, я разработала новый план.
Несмотря на звуки отдаленных взрывов, мой сон необычно глубок, так что поначалу мне кажется, что рука у меня на плече мне снится. Когда меня начинают трясти сильнее, я резко просыпаюсь. Сев с кружащейся головой, я смотрю на незваного гостя и понимаю, что это Грейс.
– Мне сказали, что премьер-министр готов отправиться инспектировать разрушения, – шепчет Грейс.
Я понимаю, что это значит – Уинстон, как всегда, ждал налета наверху в пристройке – он отказывается спать в защищенных комнатах оперативного штаба, предпочитая находиться в квартире, когда бомбардировка закончится – и бедный камердинер должен был одевать его для ночной вылазки.
– Спасибо, Грейс, – отвечаю я, протирая глаза.
Она протягивает мне пальто, платок и ботинки, подготовленные специально для такого случая. Я набрасываю все поверх моей бледно-голубой ночной сорочки и провожу красной помадой по губам. По дороге к лестнице 15 я налетаю на Уинстона, вылезающего с внутренней лестницы в квартиру в пристройке. Я радостно приветствую его:
– Я готова, Мопс.
Он резко оборачивается ко мне. Глаза его ошеломленно выпучены.
– Ты что тут делаешь, Клемми? Лондон после ночной бомбежки – не место для тебя.
Я поднимаю бровь и выпрямляюсь во весь рост.
– Раз это место для тебя, то и для меня тоже, – я сую ему руку под локоть. – Пошли.
Он мнется, я чувствую, как он разрывается между стремлением обследовать разрушения и моей безопасностью. Я рассчитывала на этот конфликт. Наконец, он идет за мной.
Мы выходим на ночную улицу, где нас ждет бронированный автомобиль.
– Что это? – спрашивает он телохранителя, лейтенанта-коммандера Томми Томпсона, с которым я спланировала все заранее. – Не поеду я в этой консервной банке. Я еду в полицейской машине.
– Прошу прощения, сэр, но других свободных машин нет, – отвечает Томпсон, и я прячу усмешку. Я позаботилась, чтобы никаких других машин в доступе сейчас не было.
Уинстон открывает рот, и я догадываюсь, что он готов приказать бедняге Томпсону найти для него другую машину.
– Уинстон, – вмешиваюсь я, – ты же не хочешь возить меня по городу в незащищенном автомобиле? В конце концов, мы не знаем, когда кончатся бомбардировки, а там могут быть и зажигательные снаряды, и шрапнель. Меня может зацепить осколком.
Не дожидаясь его ответа, я сажусь в автомобиль и забираюсь под один из пледов, которые я положила на заднее сиденье. Какой-то момент я сижу одна, затем зову:
– Ты не едешь?
Ворча, он устраивается сзади рядом со мной. Когда я укутываю его, он отмахивается, но я снова кладу плед ему на колени.
– Стране не станет лучше, если ты не сможешь работать из-за болезни. Ночь холодная. Ты должен поберечься.
– У солдат нет такой роскоши, Клемми, с чего должна быть у меня?
Я пропускаю его слова мимо ушей, поскольку любой протест с моей стороны заставит его упереться. Вместо этого я спрашиваю:
– Как понимаю, бомбы упали у Ричмонд-парка. Мне сказать водителю или ты сам?
Он изумленно смотрит на меня, не веря, что я настроена решительно. Но он еще не знает, что я намерена сопровождать его каждую ночь. Потому что я знаю: он не станет подвергать себя ненужной опасности, если я буду рядом. И я намерена использовать его тревогу за меня как средство сдерживания и сохранения его безопасности. Мы можем появляться среди людей и поддерживать их дух, не идя прямо под бомбы, говорю я ему.
Пока мы едем, как я и предсказывала, на крыши начинает сыпаться шрапнель, и я удерживаюсь от комментария, что нам повезло оказаться в бронированной машине. На деле мы вообще не разговариваем до Ричмонд-парка, и я выхожу из машины первой. У меня челюсть падает, когда я вижу, что целая сторона дымящегося здания вокруг парка срезана напрочь; я больше не могу сдерживаться.
– Ох, Уинстон, бедный наш народ…
Он берет меня за руку.
– Вот потому я сюда и выхожу, Клемми. Чтобы помочь людям и показать, что они не одни.
Держась за руки, мы следуем за Томпсоном, который пробирается между грудами кирпича, зазубренных обломков дерева, неровных каменных блоков величиной с лошадь. Мы сжимаем фонарики, и луч моего падает на маленького игрушечного медвежонка, всего в грязи. Выпустив руку Уинстона, я поднимаю игрушку, думая о ребенке, который ее потерял.
– Уинстон, я хочу заглянуть в бомбоубежище. Есть какое-нибудь рядом? – я знаю, что он часто разговаривает с лондонцами и помогает тем, кто потерял дом или попал в бедственное положение, но я не помню каких-либо разговоров о посещении кирпичных, бетонных или металлических укрытий, которых становится все больше в дополнение к станциям метро. Маленький мальчик или девочка, потерявшие мишку, скорее всего, окажутся в одном из них.
– Да, но я не понимаю, зачем тебе это.
Я поднимаю мишку и говорю:
– Хочу увидеть, как люди переживают эти бури.
Переговорив с одним из сопровождающих нас солдат, Томпсон находит ближайшее убежище. Он показывает на арочное кирпичное строение, не больше автобуса величиной, и, открыв грубую деревянную дверь, указывает нам на вход. Острый запах пота, мочи и экскрементов бьет в нос прежде, чем мы успеваем войти.
Когда свет наших фонариков освещает крохотное пространство, к нам поворачивается море измученных лиц, в основном женщин и детей. Они смотрят на нас с грязного пола из грязных углов. Как люди выдерживают эти чудовищные условия? Я не говорю этого вслух. Но когда они узнают Уинстона, возбужденно встают и окружают нас, я пожимаю им руки и шепчу про себя:
– Господи, не дай нам подвести этих людей.
Глава тридцать третья
То, что началось как миссия по обеспечению безопасности моего мужа, превратилось в проект сочувствия. Увидев, в каких убогих условиях британцы вынуждены проводить от десяти до двенадцати часов каждую ночь, я ставлю себе целью преобразование укрытий. Я начинаю с запросов людей. Я не позволю оставить наших людей без права высказаться, как и не позволю этой войне продолжаться без участия женщин. Я не знаю, является ли это частью моей собственной судьбы, идеей, которую часто обсуждает Уинстон и которая состоит в том, чтобы расширить возможности женщин как во время этой войны, так и после. В чем-то это продолжение моих суфражистских взглядов.
– Сегодняшние письма, мэм, – с сильным акцентом говорит мальчик-блондин, слишком юный для военной службы, ставя мешок почти вполовину его собственного роста на стул возле моего стола.
– Спасибо, – отвечаю я и жестом подзываю Грейс, чтобы та помогла мне с разборкой корреспонденции. Наша ежедневная рутина. Мы разработали систему категоризации для всех писем, поступающих ко мне. Я настаиваю, чтобы на каждое письмо – поздравительное, деловое, оскорбительное или пустое – отвечала лично я, очередной раз стремясь дать нашим гражданам понять, что их слышат. Поскольку Уинстон слишком поглощен военной стороной ситуации, чтобы заниматься внутренними делами, это стало моей работой среди многих задач, напрямую влияющих на благосостояние нашего народа.
Пока мы с Грейс раскладываем письма согласно вопросам, поднимаемым в них, я замечаю, насколько высока стопка писем, касающихся укрытий. Похоже, что с каждым днем жалоб на состояние бомбоубежищ все больше. Как прошлым вечером, когда я закончила месячный обход выборки убежищ в сопровождении миссис Мэй Теннант из Красного Креста и порой Джока Колвилла, который по собственной инициативе выказал интерес к проекту. Увы, я поняла, что перечень проблем, поднятых в этих письмах, не идет в сравнение со списком, который я составила сама.
Из головы не выходит пожилая женщина из убежища, которое я среди прочих посетила прошлой ночью. Ее лицо было покрыто грязью, у нее ничего не было кроме тонкого зеленого пальто и кошелька. Когда я заметила ее, она плакала в платок. На ее грязных щеках виднелись дорожки слез, и сидящий рядом с ней молодой человек держал ее за руку. Подняв взгляд на свет наших фонариков, она встала и, увидев меня, помахала своим черным платком.