Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 32)
Глава двадцать шестая
Сквозь залитое дождем окно машины я вижу экскаватор. Какого черта он тут делает? Его неуместность среди знакомых зеленых пейзажей Чартвелла поражает меня, когда что-то такое всплывает в памяти. Разве Уинстон не упоминал об этом в одном из своих «Чартвелльских бюллетеней», которые присылал мне, пока я была в путешествии? Первый бюллетень я прочла с некоторым интересом, но, когда пришел второй, я едва просмотрела его. Совместная магия «Розауры» и Теренса к тому времени уже перенесли меня в иной мир, и я не хотела, чтобы домашние узы ограничивали меня.
Каким невероятным кажется мне это путешествие теперь, на фоне дождливого Лондона. Почти таким же нереальным, каким казался Чартвелл во время плавания по волнам Тихого и Индийского океанов. И как мне теперь вести мой дом, оставаясь тем человеком, которым я стала во время путешествия?
С громким скрежетом шин по гравию мы останавливаемся перед парадной дверью Чартвелла. Я приготовилась к нарастанию тревожности по мере приближения к дому, но сумела отпугнуть старого демона, успокоив дыхание и отогнав воспоминания о ярком солнце. Когда водитель открывает мне дверь, и навстречу мне бросаются Уинстон и сильно подросшая Мэри, мои нервы уже достаточно крепки, чтобы выдержать этот натиск и то, что последует за ним.
Когда ко мне бежит моя красивая двенадцатилетняя дочь, в моей памяти вспыхивает ужасное воспоминание о том, как я вернулась из Египта и Мэриголд не узнала меня, и мне становится плохо. Что же я наделала, оставив мою милую девочку на четыре месяца только из эгоистичных соображений? Как она примет свою слишком часто отсутствующую мать? Она обнимет меня?
– Мама, мама, ты дома! – кричит Мэри со слезами радости на глазах.
– Конечно, милая моя! Конечно, я вернулась к тебе, – по щекам моим текут слезы, и я страшно благодарна ей за ее непреходящую любовь, несмотря на мое отсутствие. Я успокаиваю мою бедную девочку, говорю, что я останусь дома, обнимаю ее. Я чувствую, как она вздрагивает в моих непривычных объятиях, и печаль охватывает меня – как же она непривычна к материнской любви. Какой же ценой купила я свое душевное спокойствие?
Когда я выпускаю ее хрупкое тельце, Мэри возвращается к Моппет, которой я благодарно киваю, хотя и не могу отрицать, что испытываю укол ревности. Хотя я и решила отдать Мэри на попечение Моппет, я не могу не завидовать их теплым узам. Будет ли у меня когда-нибудь такая связь с моими детьми? Почему я не могу быть матерью, довольной своим воспитанием? В какой момент я избавлюсь от тени своего детства без матери и буду давать то, чего не получила сама?
Ко мне бросается Уинстон, обнимает меня.
– Ох, Котик, ты не представляешь, как я тосковал по тебе. Я волновался, что наша домашняя жизнь покажется тебе блеклой после твоих экзотических путешествий, и, и…, – он заикается на последних словах. – Я боялся, что ты не вернешься.
– О, бедный мой мистер Мопс, я так хотела тебя обнять, – и я понимаю, что это правда. Это приносит мне облегчение. Я не была уверена, что так получится.
Он глубоко вздыхает.
– Я ждал этих слов.
– Как Рэндольф и девочки?
Он показывает на окно на втором этаже, где я вижу долговязый силуэт.
– Рэндольф все еще оправляется после туберкулеза. Пока кашляет и вялый, но поправится, – голос его падает. – По крайней мере, пока он болен, от него нет беды.
– Невеликое утешение, – хмыкаю я. – Я зайду повидаться с ним. А Сара с Дианой? – Девочки, что неудивительно, отсутствуют. Уинстон написал мне, что пока я была в поездке, Диана развелась, и я понимаю, что мое присутствие вряд ли помогло бы ей пережить это трудное время. Ее пассивный характер всегда расходился с моим собственным, и я уверена, что Моппет, присутствие которой было как спасительное одеяло для моих детей, была лучшей поддержкой для Дианы в суде и в последовавшие дни.
– Сара может вернуться с танцевального урока в любой момент. Она хотела пропустить его и дождаться твоего возращения, но мы не знали, когда точно ты приедешь, потому я отослал ее. Диана в городе с другом, – голос Уинстона падает при упоминании друга Дианы, но сейчас я не обращаю на это внимания. Молодой человек? Я недооценила дочь, и причина развода не только в буйном поведении мужа? Мы с Уинстоном обсудим это позже.
Мэри широко раскрытыми глазами смотрит на нас. Оставив руку Уинстона, я иду к ней, высвобождаю ее руку из руки Моппет и беру в свою. Я должна заявить на нее права, хотя бы на этот момент.
– Я так рада, что вернулась к тебе домой. Не могу дождаться, когда услышу о твоих делах, – возможно, настало время сформировать более тесные связи с моим ребенком. Чего я жду?
Пока Уинстон ведет нас в дом, я думаю о той телеграмме, которую послала с последней остановки «Розауры», с Бали. Я не хотела тратить ни минуты оставшегося мне времени на написание длинных писем, поэтому отправила короткую телеграмму, что я потерялась в Тихом океане. Как могла я быть такой легкомысленной, такой бесчувственной к ожидавшим меня Мэри и Уинстону? И все же, думаю я, пока Уинстон водит меня по дому и имению, чтобы показать свои проекты, именно бесконечные требования Уинстона заставили меня предпринять это путешествие. Я напоминаю себе о том, что возвращаться к старой жизни надо осторожно.
Мысль о Бали отвлекает меня от окружающего. После поимки пяти драконов Комодо – предлога поездки Мойна – мы сделали последнюю остановку на этом легендарном острове. Его террасы испещрены похожими на пагоды храмами, или пурами, и окружены бирюзовой водой и золотым песком. Он достоин названия сказочного. Единственное, что раздражало, это тот факт, что хотя остров до сих пор достаточно девственный, туристы его недавно «обнаружили», и английский язык теперь слышен даже в самых далеких деревнях.
В наш последний вечер мы с Теренсом сидели вместе с Мойном и Верой и смотрели традиционный балинезийский танец. На фоне точеного полуодетого мужчины, играющего на балинезийском гамелане[71], красивые юные женщины исполняли замысловатые традиционные танцы, их движения были одновременно убаюкивающими и тревожными. Но церемониальный дом стоял далеко от побережья с его бризом, и в зале стало душно от тел и огня. Теренс заметил, что я обмахиваюсь и спросил, не выйти ли нам на воздух.
Мы вышли из дома и двинулись вдоль ряда факелов по узкой лесенке, спускавшейся по утесу к берегу. Бриз был свеж, и я сняла шляпу, позволив ветру играть моими волосами и охлаждать лоб. Огромные океанские волны разбивались о берег, и почти полная луна заливала светом округу. Это была невообразимая сцена для романтической прогулки с мужчиной, любовь с которым невозможна. Я чуть не рассмеялась от этого несоответствия, но взяла себя в руки. Мы с Теренсом оставили в прошлом этот неловкий момент и перешли к гораздо более настоящей дружбе, но я не знала, как бы он почувствовал себя при таком откровенном упоминании о его сексуальных предпочтениях.
– Хотите пройтись? – спросил он.
– С удовольствием, – на самом деле мне нестерпимо хотелось броситься в прохладные волны Тихого океана, но плавать в нижнем белье мне показалось едва ли приличным даже в присутствии Теренса. Однако нет ничего дурного в том, чтобы босиком пройтись по кромке песка и воды, потому я спросила:
– Не пройтись ли нам по краю воды?
– Вы всегда умеете сделать самое уместное предложение, – сказал он, когда мы сняли обувь.
Некоторое время мы шли в дружеском молчании, когда он спросил:
– Могу я задать личный вопрос?
Я чуть не фыркнула – мы только о личном и разговаривали. Последние пятнадцать недель я рассказывала ему о моей юности, поверяла тревоги о моих детях – о таком я обычно беседовала с Гуни или Нелли. Единственным исключением был Уинстон. Я никогда не упоминала о муже, разве что мимоходом, и Теренс никогда не спрашивал.
Я свела реакцию к тихому смешку и сказала:
– Мне кажется, почти не осталось темы, которой мы бы не коснулись.
Он улыбнулся и сказал:
– Тогда сочтем, что это было «да». Почему вы отправились в это путешествие?
– Конечно же, ловить драконов Комодо, – ответила я с невозмутимым видом, но через мгновение мы истерически хохотали, вспоминая долгое, томительное ожидание появления драконов из пещеры на запах козлиной туши, лежа в высокой кусачей траве на жарком солнце. Потом мы признались друг другу, что эти пресловутые драконы Комодо стояли на последнем месте среди всех соблазнов путешествия даже прежде, чем мы узнали, как отвратителен процесс их ловли.
– Ну правда, – подталкивал он меня таким серьезным тоном, какого я прежде не слышала от него.
Я не знала, что ответить. Я была не против обсудить мой брак с Уинстоном, но не была уверена, что хочу касаться темы требовательности Уинстона, когда мне оставалось всего несколько недель свободы от всего этого.
– В моей реальной жизни давление порой нарастает почти бесконтрольно.
– И в чем же или в ком причина этого давления?
– Часто я сама много взваливаю на себя. У меня недостижимые стандарты, как, думаю, вы уже успели догадаться.
– Стандарты, которыми я восхищаюсь, – отвечает он, но не отступает от вопроса. – Я думаю, вы понимаете, о чем я спрашиваю, Клементина.
– Вы настойчивы, Теренс, – вздыхаю я. – Здесь, с вами я обрела спокойствие и слышу мой собственный голос. Он не тонет в яростных требованиях других.