Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 33)
Как только я приоткрыла дверь разговора об Уинстоне, я поняла, что не смогу ее закрыть. Все мои брачные и родительские проблемы хлынули наружу.
Когда я закончила, Теренс ласково взял меня за плечи и сказал:
– Клементина, вы мудрая, красивая женщина, которая столько может дать миру. Вы можете идти своим путем, вы не обязаны оставаться на нынешней дороге. Это не кара за ваши воображаемые грехи. Вы можете быть счастливы.
Когда он жестом поддержки обнял меня, я прошептала:
– О, Теренс, я не думаю, что конец моей истории будет счастливым, если только я сама его не напишу.
Мы поднялись по крутой освещенной факелами лесенке к церемониальному дому. Наверху стояла смуглая морщинистая женщина с серой птицей на руке. Еще несколько клеток из прутьев с такими же птицами стояли у ее ног. Я подумала, что она принесла их на продажу, и что это ее стихийный магазинчик.
Теренс подошел к птице, ласково погладил ее пальцем.
– Правда, красивая? – спросил он.
Птица, на первый взгляд, была совсем не такой эффектной как многие из тропических птиц, которые нам встречались, и я не поняла, почему она так нравится Теренсу. Но когда я подошла ближе, я заметила ее яркие коралловые лапы, серебристо-серые перья, ее красную грудку и ожерелье из черно-белых перышек на горлышке.
– Да, – ответила я. – Что это за птица?
– Голубь. Знаете, на Ближнем Востоке и в Средиземноморье голубь символизирует различных богинь, например, римских Венеру и Фортуну. Но в христианстве голубь представляет Святого Духа или мир, – сказал он, и я вспомнила, что у Теренса есть и другая жизнь, в которой он известный консультант по искусству для богатых. Я порой забывала об этой жизни, как и о своей.
Прежде, чем я успела что-либо сказать, он сунул руку в карман и протянул женщине деньги. Она попыталась всучить ему одного голубя в клетке, но он покачал головой и показал на птицу у нее на руке. Она замялась, но он предложил ей еще денег, и она сдалась. Она неохотно посадила голубя в клетку, и я подумала, что это, наверное, ее личный питомец.
– Я не думала, что вы любите животных, Теренс, – сказала я, когда мы пошли прочь от женщины.
– Это не для меня Клементина, а для вас.
– Для меня?
– Да. Я хотел дать вам домой в Лондон напоминание о мире, которого вы достигли в этом путешествии. Напоминание о вашей истинной личности.
– Клемми, ты слышала, что я сказал об экскаваторе? – спрашивает Уинстон.
Мы стоим перед экскаватором, завязшим в огромной яме возле озера, и какое-то мгновение я не понимаю, как мы сюда попали. Затем я осознаю, что пока мы прогуливались по окрестностям Чартвелла, мои мысли блуждали где-то в воспоминаниях о Бали.
Внезапно я вспоминаю о балинезийском голубе, за которым я нежно ухаживала в долгом пути домой. Я помню, что в последний раз видела его в поезде. Или в машине от станции? О, нет, где я потеряла его?
Не сказав ни слова Уинстону, Мэри или Моппет, я стрелой бросаюсь к круговому проезду перед домом. К величайшему моему облегчению машина до сих пор стоит там, поскольку слуги все еще выгружают мои чемоданы. Потянув пассажирскую дверь, я выдыхаю, когда вижу балинезийского голубя в его плетеной клетке на заднем сидении.
Я слышу топот и шарканье туфель по гравию у себя за спиной и, обернувшись, вижу бегущих ко мне Уинстона, Мэри и Моппет.
– Что случилось, Клемми? – задыхаясь, спрашивает Уинстон. Я поднимаю плетеную клетку как трофей.
– Я думала, что потеряла его.
Мэри бежит к птице, и я опускаю клетку к ее лицу. Голубь издает «кру-кру», и она хихикает.
– Ты ему нравишься, – говорю я ей.
– Он чудесный, мамочка, – говорит Мэри, и я вижу, как взгляд Моппет становится настороженным. Она вправе проявлять нерешительность относительно моих проявлений любви к Мэри, и я невольно чуть обижаюсь.
Уинстон бочком подходит к клетке и заглядывает внутрь. К моему изумлению, голубь кланяется ему.
– О, эта птица умеет выражать почтение, – со смехом говорит он.
Когда Уинстон, Мэри и Моппет идут в дом, я следую за ними, шепча голубю сквозь тонкие прутья его плетеной клетки:
– Надеюсь, ты поможешь мне написать мой счастливый финал.
IV
Глава двадцать седьмая
Я смотрю вниз через деревянные резные перила на заседание уровнем ниже в палате общин. Я сижу в самых передних рядах Гостевой галереи, предназначенной для тех, кому дозволено наблюдать за заседанием, не членов парламента и не обслуги. Я думаю о названии этого места для обзора. Как я могу быть гостем на этом заседании, когда почти все четыре года после возвращения с «Розауры» были посвящены важнейшей проблеме, обсуждаемой в палате общин подо мной?
Уинстон прокашливается и дымит сигарой. Хотя он много лет был не у власти и лишен какой-то политической должности – изгнанный и травимый за свои взгляды – он кажется совершенно спокойным, когда члены палаты смотрят на него и почтительно ждут, когда он заговорит. Меня переполняет нервная энергия от ожидания того, что вот-вот развернется внизу. То, что Уинстон предсказывал уже много лет, наконец, свершилось – Гитлер собрал войска, которые втайне подготавливал для вторжения в Польшу. Как же отличается нынешний прием от освистывания и шиканья, которыми встречали его премьер-министр Чемберлен[72] и его прихвостни последние два года, а до того премьер-министр Болдуин[73] со своими приспешниками. Они были настроены любой ценой задобрить Гитлера, даже при том, что Германия нарушила Версальский договор и проявила неприкрытую агрессию в отношении Австрии и Чехословакии. Они не желали видеть правды, которую выкладывал перед ними Уинстон.
Можно подумать, что за столько лет я привыкла к насмешкам, когда мой муж отстаивал непопулярные позиции – он был непоколебим в стремлении оставить Индию под имперским управлением, во-первых, и, во-вторых, он поддержал право короля Эдуарда VIII[74] оставаться на престоле несмотря на его намерение жениться на дважды разведенной Уоллис Симпсон. Но мне нелегко видеть, как моего мужа осмеивают, особенно потому, что здесь и сегодня я полностью разделяю взгляды Уинстона на злодеяния нацистов и на необходимость перевооружения. С тех пор, как я лично увидела коричневых Гитлера на полях под Мюнхеном, британская угодливая позиция стала для меня непостижима. Я не могла понять, как во время встречи Чемберлена с Гитлером и Муссолини в прошлом сентябре сразу после аншлюса[75], премьер-министр смог пожертвовать западной Чехословакией[76] в обмен на обещания, что Гитлер не будет более предъявлять других территориальных требований – чтобы увидеть, как через полгода Гитлер вторгается в остальную часть Чехословакии, а вскоре и Муссолини оккупирует Албанию. Как это могло не продемонстрировать народу Англии агрессивность намерений Гитлера? Какие еще нужны доказательства?
Когда я сейчас гляжу на палату общин, мне кажется, что им нужно было, чтобы этот тиран вторгся в Польшу, с которой Британия связана соглашением о взаимопомощи, чтобы в конце концов понять, о чем говорил Уинстон. Даже до последней недели, когда было анонсирован германо-советский Пакт о ненападении[77] и были составлены планы об эвакуации детей из Лондона, правительство не было готово приступить к действию. Что делали эти якобы лидеры последние несколько лет, пока мы с Уинстоном собирали информацию о Гитлере, кроме как смотрели сквозь пальцы на постоянные попытки Уинстона заставить их увидеть правду? После того, как Муссолини вторгся в Абиссинию в октябре 1935 года, а Гитлер попрал Версальский договор в марте 1936 года, Чартвелл стал центром для тех, кто разделял наши взгляды. Уинстон привлек профессора Фредерика Линдеманна из Оксфорда, чтобы получать необходимые данные для своих речей и статей, и Ральфа Уигрэма, симпатичного молодого человека, чье подавленное состояние в предчувствии этих ужасных времен привели к его безвременной смерти два года назад. Он снабжал нас разведданными с большим риском для себя и своего положения в министерстве иностранных дел. Я даже привлекла собственную кузину, журналистку Шилу Грант Дафф, чтобы та присылала нам важную информацию из Праги. Мы также приглашали к себе единомышленников среди офицеров, гражданских служащих, журналистов и бизнесменов, которые нам звонили, приезжали и встречались с нами в любое время, участвуя в наших усилиях донести до наших упрямых соотечественников замыслы нацистов. Когда ситуация становилась чересчур тревожной – или переживания детей становились слишком сильными, или депрессия Уинстона по поводу событий в мире и собственного бессилия слишком наваливались на меня – я уезжала на отдых или в профилактический тур в горы Австрии, в Цюрс, по крайней мере до аншлюса. Я была готова сделать все, чтобы меня снова не настигло нервное истощение, как в прошлые годы. Слишком многое было на кону.
Но сколько бы ни поднимал эти вопросы Уинстон в палате общин, английские лидеры отказывались его слушать. Перед лицом все больших доказательств намерений Гитлера они настаивали на поддержании «прочной дружбы» с этим немецким чудовищем. И это стремление разделяли не только члены правительства, но и некоторые наши так называемые друзья. Только в прошлом январе, когда я была в совершенно другом путешествии на борту «Розауры» по прекрасной, но нищей Вест-Индии, что возбудило мою либеральную чувствительность, леди Вера Броутон яростно критиковала взгляды Уинстона как милитаристский угар, и многие другие гости весьма красноречиво соглашались с ней. Я не могла ни минуты дольше оставаться на борту с этими слепыми дураками, так что, сообщив хозяину, лорду Мойну, я сошла на Барбадосе и взяла билет домой на пароход «Куба» на следующий же день.