Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 31)

– Нам приготовиться? – мне не терпится на лодке отправиться на этот необитаемый остров, прославившийся своими розовыми песчаными берегами, намытыми за десятки лет волнами, разбивающими кораллы, окружающие берег. В Бэй-оф-Айлендс, по которому мы идем, более 140 островов, один краше другого.

Теренс тянется к бутылке с шампанским на столике между нашими шезлонгами.

– Может, сначала выпьем? У нас полно времени, и Бог видит, нам не надо сосредотачиваться так же, как при рыбной ловле, и хорошо, что мы ее забросили.

Клементина, вступившая на борт «Розауры» более восьми недель назад, отказалась бы от шампанского под предлогом, что еще слишком рано. Или если бы я была в Чартвелле, я бы воздержалась от шампанского из-за того, что оно слишком дорого и бьет по нашему карману. Но я уже не та Клементина. Я беру свой хрустальный бокал и подаю Теренсу.

Как мы так быстро сошлись? Обычно мне требуются годы, чтобы разобрать баррикады моей природной сдержанности, даже тогда я впускаю лишь немногих избранных друзей. Было ли это потому, что Гиннессов накрыла морская болезнь, как только мы вышли из Мессины, из-за чего мы остались наедине на три недели перед прибытием в Сингапур? Как бы то ни было, когда Ли и Пози Гиннессы сошли с яхты в Сингапуре и к нам присоединились лорд Мойн и его любовница Вера, мы с Теренсом уже были не разлей вода. Мы проводили долгие часы одни, плавая в смонтированном на палубе бассейне, ужиная в салоне и разговаривая, глядя на бескрайний морской простор. Когда к нам в конце концов присоединились наши хозяева, которые, как правило, днем занимались своими делами, мы успели побывать на Борнео, Новой Гвинее, видели не отмеченную на карте реку Пулау, восточное побережье Австралии, где все географические названия даны капитаном Куком, и гейзеры Роторуа. Теренс, родившийся в России и воспитанный в Англии, был образованным человеком с большим кругом знакомых и друзей, совершенно не интересовавшихся политикой. Впервые за несколько десятков лет я слушала замечательные рассказы о культуре и обществе из уст легкого в общении человека, вдохновившего меня быть такой же.

Допив шампанское, мы с Теренсом оделись для явно не рыболовной вылазки и встретились на шлюпке «Розауры». Раньше, когда мы приставали в разных местах вдоль берега, более крупный баркас отвозил любителей порыбачить Мойна и Веру в Глубоководный залив, на полоску суши Бэй-оф-Айлендс, известную изобилием макрелевых акул – отменный трофей для рыболовов уровня наших хозяев. После нашей вчерашней попытки порыбачить с ними, когда мы с Теренсом не только не поймали ничего крупнее малька, но еще и пострадали от морской качки, мы поклялись, что до конца путешествия рыбачить больше не будем.

Прыгая на борт шлюпки, мы здороваемся с помощником капитана «Розауры», который везет нас на безымянный остров. Маленькая лодка под завязку набита корзинками с едой для нашего ланча, сложенными шезлонгами и двумя зонтиками, так что нам с Теренсом приходится жаться друг к другу. Мотор слишком громко рычит, чтобы разговаривать, да я и не уверена, что смогу. В тесноте лодки, когда мы прижимаемся друг к другу, и сквозь тонкую ткань платья я ощущаю его кожу, меня охватывает желание.

Мое тело инстинктивно сжимается от этой волны эмоций и физического стремления. Как я вдруг могу так сильно реагировать на Теренса и порицать чужие внебрачные связи? Возможно, я была слишком строга к чужому поведению. Я чувствую смятение, я раздавлена, и греховные помыслы крутятся у меня в голове, хотя я и не поддалась им. Но может ли считаться изменой, если погружаешься в свои фантазии только в мыслях?

Разнервничавшись, я отодвигаюсь от Теренса к борту лодки. Я сижу, вцепившись в борт, пока мы подходим к острову, и смотрю туда, словно ищу лучшую перспективу. Когда эта точка в широком лазурном заливе становится материальной, остров подтверждает свою славу. Розовый берег окружает единственную гору, покрытую зеленым бархатом и окруженную водой настолько ярко-голубой, что слов не хватает, чтобы описать этот цвет.

Мотор лодки замолкает, но мы все еще довольно далеко от пляжа. Помощник капитана смотрит на нас.

– Сэр, мэм, на таком мелководье нам ближе не подойти.

Когда наш кормчий сгружает складной плот, чтобы доставить на берег наш груз, Теренс закатывает брюки и спрыгивает в воду. Он стоит по колено в прозрачной морской воде, и я вижу волосы на его ногах словно сквозь увеличительное стекло. Он протягивает мне руку:

– Идите сюда, Клементина, вода теплее, чем в ванной!

Сбросив туфли и запихнув их в сумочку, я подтыкаю юбку и беру его за руку. Спрыгнув в бирюзовую воду и ощутив ее благоухание, я громко хохочу. Как возможно, чтобы вода была такой теплой? Как будто камердинер Уинстона подогрел ее и вылил в Тихий океан.

Мы бредем по мелководью до самого берега. Когда мы ступаем на мягкий песок, пикник уже накрыт на покрывале под зонтом, а в тени другого зонта разложены шезлонги.

Все остатки тревог и волнений, что преследовали меня от самого Лондона, развеиваются. Я глубоко дышу, думая, что это неземное убежище кажется реальнее, чем Чартвелл, Уинстон, дети и политика. Ели бы я только могла остаться в этом забытом Богом месте навсегда.

– Наверное, таков Рай, – шепчу я.

Наверное, я сказала это чересчур громко, поскольку помощник капитана, потный после трудов по устройству нашего пикника, отвечает:

– Ага, мэм. Так и есть. Вернусь за вами через три часа.

Трех часов совершенно недостаточно для такого райского места. Я бросаю сумочку на шезлонг и сажусь перед едой. Внезапно меня охватывает жуткий голод, и я принимаюсь есть нарезанную папайю. Теренс плюхается рядом и тянется к этому тропическому фрукту.

– Выглядит заманчиво.

– Он такой и есть, – отвечаю я. Сок капает из уголков моего рта. Я даже не вытираю его. Вскоре об этом позаботится морская вода.

Не дожидаясь Теренса, я сбрасываю платье, кладу его на шезлонг рядом с сумочкой и возвращаюсь в воду в купальном костюме. Через несколько минут он уже плещется рядом со мной, и мы развлекаемся нырянием за ракушками. Вода практически прозрачна, и мы легко собираем моллюсков, улиток, морских блюдечеки, круглых крепидулид, неритин, гребешки и голубые мидии. Набрав полные руки, мы решаем сделать перерыв и разобрать наши сокровища.

Яркое солнце вмиг высушивает нас, и мы складываем ракушки в большую груду, чтобы забрать их потом с собой. Мы шагаем по пастельному песку, подбирая хрупкие веточки белых высохших кораллов, а над нами летают альбатросы.

– Как думаете, сравним ли этот остров с другими, которые мы видели по пути? – спрашивает Теренс.

– Он намного прекраснее, – я на миг замолкаю, думая, не высказать ли неотступную мысль. – Я не хочу уезжать.

Всегда приветливый Теренс смеется.

– Думаю, у нас кончилась бы еда без поставок с «Розауры». А «Розаура» вечно тут стоять не будет.

На это раз я тоже смеюсь. Я знаю, что мое желание невыполнимо, и все же я хочу остановить это мгновение. Остаться среди этой красоты навсегда вместе с Теренсом. С ним я чувствую себя любимой и уважаемой за то, что я такая как есть, а не за то, что я могу сделать ради него, и не за то, что я такая, какой он хочет, чтобы я была. Это совершенно другой вид любви и восхищения, чем испытывает ко мне Уинстон. Под его взглядом я ощущаю себя другим человеком.

Я возвращаюсь к шезлонгу, надеваю свою широкополую шляпу и ложусь на спину. Как мне вернуться к моему прежнему существованию после такого благословенного бытия, пусть оно и нереально? Но как я могу оставить Уинстона?

Через несколько минут Теренс уже сидит на краю моего шезлонга и смотрит на меня.

– Были бы вы скульптурой, я за вас выручил бы целое состояние, – шепчет он, и у меня по спине дрожь идет.

С моих губ уже готов сорваться остроумный ответ, но вместо этого я подаюсь к нему. Я никогда не думала так ни об одном мужчине. Только об Уинстоне. Закрыв глаза, я поднимаю лицо для поцелуя.

Но его пальцы ласкают мои щеки, не губы. Я резко открываю глаза. Он отвергает меня? Я поверила, что связь между нами сильная и взаимная, но теперь мне тошно, и не только потому, что он не ответил взаимностью. Как я вообще могла подумать затеять что-то с Теренсом? Я стала такой же женщиной, которых презирала.

– О, дорогая моя Клементина, – он нежно берет меня за щеки, словно я дитя. – Я не из тех, кто заводит семью.

Не заводит семью. Что он хочет сказать? Я уже знаю, что он закоренелый холостяк. Внезапно мне кажется, что я поняла смысл этого эвфемизма. Он хочет сказать, что предпочитает мужчин? Он никогда не испытывал ко мне того же чувства, что я к нему. Как я могла быть так слепа? Я дура.

Наверное, мое лицо выдает мое смятение и шок, и унижение, поскольку он виноватым голосом говорит:

– Я думал, вы знаете.

– Я не знала, – щеки мои горят, словно я стою под прямыми лучами австралийского солнца, а не в тени зонта. – Вы мне нравитесь, Теренс.

– А вы мне, – улыбка его теплая и открытая, словно между нами только что ничего не произошло. – Это несложно, Клементина. Вы красивы, умны, веселы и отважны. И я по-своему люблю вас. Если бы я был другим, я женился бы только на вас.

Его слова – слабое утешение, ибо он не способен полностью ответить на мои чувства. И все же, когда он улыбается мне, теплота его восхищения расходится внутри меня, и я понимаю, что на самом деле мне больше всего нравится в Теренсе то, какой отважной, жизнерадостной женщиной я стала в его компании, не обремененной заботами о других и не стремящейся других осуждать. И это я могу привезти с собой домой.