Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 21)

– И что твоя отвага не знает границ, – я поднимаюсь с кресла и встаю перед ним.

– Да, – кивает он, – это покажет отвагу и самоотверженность. Качества, которые еще поискать среди людей моего класса. Я сегодня же напишу Асквиту о том, что я покидаю этот дурацкий канцлерский пост и иду на фронт. – Он обнимает меня и шепчет: – Что бы я делал без тебя, мой милый Котенок?

– Этого ты никогда не узнаешь, Мопс, – шепчу я в ответ.

Глава восемнадцатая

от 16 ноября 1915 года до 6 апреля 1916 года

Лондон, Англия

В некоторые моменты моего брака я была уверена, что Уинстон испытывает меня. Таковы были долгие дни в Доме Адмиралтейства, где я исхитрялась справляться с хозяйством и тремя детьми, устраивать необходимые светские рауты и постоянно помогать мужу советами. Недели в постели, когда я оправлялась после выкидыша в то время как Уинстон ужинал с Вайолет, были особым вызовом. Я думала, что черные месяцы после того, как Уинстона публично обвинили в крахе в Дарданеллах, будут худшими в моем браке. Но я ошибалась, считая, что это – испытания.

С того момента, как Уинстон надел форму и отправился на франко-бельгийскую границу в Плоегстеер в скромном чине майора Оксфордширских гусар, мои обязанности достигли новых высот. Постоянный поток его писем полон замечательного оптимизма, невзирая на суровые условия, непрекращающиеся стрельбу и ливни, всего восемнадцать дней без дождя за пять месяцев. Но в них также содержались требования прислать вещи, которые почти невозможно достать – спальные мешки из овчины, жестяную ванну вместе с медным бойлером, кожаные жилеты, коробки сигар и шоколада, даже перископ – все это я добываю и отсылаю на фронт. Одновременно мы занимаемся воспитанием детей и управляем домом, в котором живем вместе с Гуни на крохи от его старого лорд-адмиральского жалования.

Но присылать эти дефицитные предметы куда легче, чем решать нематериальные задачи, которые он ставит передо мной. Он хочет, чтобы я сражалась от его имени здесь, в Англии, как он сражается за свободу англичан во Франции. Он хочет, чтобы мной была подготовлена почва для его возвращения во власть.

Я делаю все, что может исправить его подпорченную репутацию и дать возможность ему вернуться из окопов, и отчитываюсь об этом Уинстону в нашей регулярной переписке. Я обхаживаю журналистов, которые могли бы посеять крупицы хорошего отношения к Уинстону в своих газетах. Я обедаю с представителями правительства, которые могли бы предложить ему пост. Я устраиваю срочные встречи с избирателями, поскольку Уинстон не покинул своего места в парламенте. Я встречаюсь с Ллойд Джорджем, поскольку мы уверены, что он однажды может сменить Асквита. Я даже соизволяю ублажить Асквитов, пригласив их на бридж и несколько раз на гольф в качестве гарантии на случай, если Ллойд Джорджу не удастся победить.

Но Уинстон не хвалит меня за эти труды. Он стремится к дальнейшему прославлению имени Черчилля. Я решаю продвигать собственные проекты, сосредотачиваясь на тех, что мне ближе – правах женщин и рабочих. Фронт отчаянно нуждается в противогазах, поэтому я организую кампанию, привлекающую домохозяек к их изготовлению. Я вступаю во Вспомогательный комитет рабочих военных заводов, чтобы содержать девять столовых в северном Лондоне, где днем и ночью готовят еду для рабочих важнейших военных предприятий, чтобы те получали надлежащее питание, поскольку управляющие компаниями часто не могут обеспечить их этим во время круглосуточных вахт. По ходу дела я настаиваю, чтобы работницы, которых с каждым днем все больше, имели те же права на обеденный перерыв, что и мужчины.

Я тружусь почти столько же, сколько рабочие оружейных заводов. Меня сильно критикуют мои знакомые женщины, которым моя деятельность среди рабочего класса кажется неприличной. Но долгие дни и физический труд – особенно после того, как я отказалась от машины из-за финансовых проблем, и добираюсь до далеко расположенных столовых разными трамвайными маршрутами и подземкой, – не изматывают меня, они придают бодрости и вознаграждают участием в важных событиях, хотя я теперь меньше уделяю времени детям. Кроме того, это помогает мне отвлекаться от постоянной тревоги за Уинстона.

– Письмо от мистера Черчилля, мэм, – бойкая молодая служанка, имени которой я не могу запомнить, подает мне конверт, когда я возвращаюсь домой за полночь после долгого вечернего обслуживания рабочих в столовой.

Я благодарю ее и беру письмо, пока она помогает снять пальто.

В доме тихо, если не считать шороха моего пальто в руках служанки и тиканья дедовских часов в передней. Под умелым руководством Гуни – более умелым, чем мое собственное, – дети получили свой ужин, были вымыты и уложены спать. «Как давно я не читала сказку перед сном Рэндольфу, Диане и Саре?» — думаю я. Этот ритуал некогда был моим любимым, ярким светом в утомительной темноте забот о детях. Размышляя о том, замечают ли дети мое отсутствие, я ловлю себя на тревожной мысли – а я вообще хоть раз читала сказку на ночь моей восемнадцатимесячной Саре?

Какой матерью я стала? Неужели война и Уинстон так отдалили меня от них? Или это несчастливые последствия моего воспитания? Недостатки моего характера?

Я наливаю себе бренди и опускаюсь на диван в кабинете. Что будет в сегодняшнем письме Уинстона? Подробное описание фронта с его залитыми водой окопами и батальонами вшей? Список непонятных предметов, которые я должна добыть несмотря на жесткие нормы на все в военное время? Подробный рассказ о том, как он едва не попал под снаряд, но мне не надо волноваться? Хотя бы я буду избавлена от рассуждений, дадут ли ему под командование бригаду или батальон теперь, когда этот вопрос решился. Мои заботы о его благополучии жужжат как мухи на фоне всех моих мыслей и действий, и, хотя я порой не могу удержаться, чтобы не написать ему, что хотела бы, чтобы он был дома, я стараюсь держаться и загоняю мои страхи в подсознание.

Прежде, чем прочесть письмо, я беру нечеткий снимок, лежащий в центре стола, примыкающего к дивану. Вырезка из «Дэйли Миррор» в день его отправления на войну, там Уинстон в военной форме. Я вспоминаю свои титанические усилия, чтобы держаться стоически в тот день на фоне мелодраматических рыданий Дженни и завывания детей. Я знала, что Уинстону нужна была моя смелость, не слезы, поэтому с трудом дождалась его отъезда, и вот тогда дала волю рыданиям. Я целую размытый снимок – никакой его портрет не наполнял меня большей гордостью.

Когда я приоткрываю конверт, на пол выпадают страницы, исписанные почерком Уинстона. Пока я складываю их по порядку, мне в глаза бросается фраза: «Я уверен, что настало время мне вернуться». Конечно, они вырваны из контекста. В конце концов, в его прежних письмах он писал о своем недовольстве правительственными решениями и всегда добавлял, что не вернется, пока не будет ранен или не сможет снова встать у штурвала власти.

Я начинаю с первой страницы. Просматривая обычные жалобы по поводу того, как правительственные решения сказываются на ситуации на поле боя и в окопах, я также вижу описание других, более приемлемых планов, которые он предпринял бы, будь у него возможность. Мой взгляд задерживается на последней строке предпоследней страницы, в которой он утверждает, что необходим для успеха Англии в этой войне.

У меня сводит нутро. Я перелистываю последнюю страницу, но я уже знаю, какие увижу там слова. «Я уверен, что настало время мне вернуться». Это то самое, чего я и желаю, и в то же время боюсь.

Дрожащей кладу рукой письмо на столик. Я хочу, чтобы мой муж был со мной, живой и здоровый. А как иначе? Я хочу избавиться от тревоги за него, которая омрачает часы моего бодрствования. Но еще не пора. Он еще не пробыл на фронте полугода, в то время как большинство молодых солдат страдали там год или больше. И никто из них не живет в относительной роскоши, доступной Уинстону, – с регулярной горячей ванной, бренди и шоколадом, теплым спальным мешком и имеющимися под рукой свежими ботинками и одеждой. Я молюсь, чтобы он не выставлял эти излишества напоказ, чтобы не раздражать товарищей-солдат и не подрывать важности того послания, которое он пытается передать правительству.

Как он вообще может думать о преждевременном возвращении с фронта? Из всех моих бесед с правительственными лидерами и военными, которые я вела по просьбе Уинстона, я знаю, что он должен оставаться там дольше, чтобы исправить свою репутацию. Ему даже, возможно, придется подождать, пока пресловутая комиссия по Дарданеллам не соберется и не оправдает его. Он должен уважать мои труды по подготовке почвы и подождать, пока народ и правительство сами будут умолять его вернуться. Иначе и его риск, и самопожертвование нашей семьи будет напрасным.

Но как я могу сделать то, что должна? Если с ним что-то случится, как я буду жить с этим? Я заставляю себя взяться за необходимое, но умом не принимаемое – вот задача из задач.

Поднявшись с дивана, я сажусь за стол. Обмакиваю перо в чернила и трясущейся рукой начинаю писать слова, которые приведут в ярость моего нетерпеливого мужа. То же время я знаю, что меня он будет слушать, как никого другого.

III

Глава девятнадцатая