Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 22)
Как я и надеялась, Уинстон поднялся в первые дни после своего возвращения из окопов – начав с должности министра вооружений, затем стал министром обороны после того, как Ллойд Джордж сменил Асквита на посту премьер-министра. Но с каждой ступенью наверх росли и требования ко мне. Конец Великой войны[49] не принес передышки, поскольку через четыре дня после ее окончания, 15 ноября 1918 года родился наш четвертый ребенок, рыженькая Мэриголд. Ее рождение и прекращение сражений действительно принесли радость, и пока Уинстон помогал в переговорах и наблюдал за подписанием Версальского договора[50] в мае 1919 года, я ощущала невероятную гордость. Но гордость не уменьшала мои обязанности, с учетом того, что наша бродячая домашняя жизнь и недостаток денег стали требовать от меня организации переездов из одного временного жилья в другое раз в несколько месяцев, пока мы не поселились на Сассекс-сквер. Эти постоянные смены места жительства, слишком сильно напоминавшие мне о моем несчастливом, неуютном детстве, трепали мои и без того напряженные нервы. Я много лет боролась, безуспешно пытаясь не обращать внимания на мое состояние, но внезапно силы кончились.
Я не могу припомнить, когда мое самообладание впервые лопнуло. Не было какого-то конкретного события, после которого я замкнулась в себе. Не думаю, чтобы это опять была какая-то грубая выходка Уинстона. Просто помню черную дыру внутри себя, в которую я заползла, когда тревога стала невыносимой.
«Как я могу жаловаться, когда другим досталось куда сильнее?» – спрашивала я себя. Взять мою бедную сестру Нелли, чей муж несколько раз был тяжело ранен и теперь вынужден содержать семью, включая двух маленьких детей, на маленькую пенсию по инвалидности? Как им жить, если бы мы им не помогали по возможности? По сравнению с ними и бесчисленным множеством других людей у меня нет права на переживания. Но тем не менее они приходят, независимо от того, достойна я или нет.
– Нам нужна предельная осторожность, – говорит доктор Гомес Уинстону. Я слышу легкую дрожь в обычно приказном голосе доктора. Я лучше других понимаю, как страшно давать указания моему мужу, особенно непопулярные.
Уинстон жует кончик сигары – мерзкая привычка. Он игнорирует мои просьбы перестать это делать.
– Что вы имеете в виду под осторожностью? – спрашивает он.
Доктор Гомес бросает короткий взгляд на постель, в которой я лежу. Мы репетировали эту речь. Доктор знает, что должен тщательно подбирать слова. Может, я и больна, но чувств я не утратила, как и отточенного искусства управляться с Уинстоном.
– Ей нужен отдых, мистер Черчилль, – отвечает, наконец, доктор Гомес.
– Отдых? В смысле, отпуск? – Уинстон перестает жевать сигару и выпускает слабенькое облачко дыма. – Я могу организовать семейное путешествие по Средиземному морю, если вы считаете, что солнце поможет. Кстати, сэр Эрнест Кассель[51] приглашал посетить его в Ницце. Хотя не скажешь, что во Франции в это время года очень тепло, конечно.
– Это не совсем то, что я имел в виду, – кашляет доктор. – Ваша жена серьезно больна. Ей нужен полный отдых.
– Серьезно? – спрашивает Уинстон, сводя брови. Он что, не замечал состояния моего здоровья? Как он мог не замечать неисполняемых обязательств и долгих дней, проводимых мной в постели? Дней, когда я безразлично лежала в постели, не считая приступов, когда я билась лбом о стену в спальной? Сердитые записки, которые я оставляла ему по утрам, чтобы потом присылать ему просьбы сжечь их, не читая? Ужины, когда мне приходилось извиняться и уходить после первой перемены блюд и когда он находил меня несколько часов спустя сидящей на полу в гардеробной? Или он не желает воспринимать этого и предпочитает не замечать?
Я сжимаюсь в постели под покрывалами. Как доктор сумеет описать мое полное ментальное и физическое истощение? Как он определит перемены от лихорадочной активности – всегда ради Уинстона – к усталости такой тяжелой и всеохватывающей, что я не могу покинуть спальню?
Когда доктор Гомес снова прокашливается прежде, чем заговорить, я чувствую, как мои кулаки под одеялом сжимаются. Ответит ли он так, как мы договаривались? Будет ли избегать таких терминов, как надлом или неврастения, слов, обремененных таким тяжелым значением, что я боюсь, что Уинстон никогда не посмотрит на меня так как прежде? Хотя я хочу дать понять Уинстону, что мне действительно необходимо восстановиться, я не желаю, чтобы он начал думать, что больше я не смогу быть его равным партнером. В моменты, которые я проводила вместе с Уинстоном в трудах ради государства, я чувствовала себя по-настоящему живой, и все же они опустошали меня так, словно я шла по канату.
– Мистер Черчилль, ваша жена страдает от нервного истощения. Это действительно тяжелое состояние, которое требует отдыха и некоторого времени свободы от детей, ведения дома и ее обязанностей.
Я расслабляюсь и испускаю бессознательно сдерживаемый вдох. Доктор Гомес говорит именно теми фразами, которые я просила его использовать и избегает упоминать наиболее очевидные причины моего стресса. Он не говорит того, о чем думают все остальные: что быть замужем за Черчиллем – это невероятный вызов. Только Нелли говорит вслух, что мне надо на время разъехаться с Уинстоном. Всего на несколько недель, думаю я, и тогда я смогу выдержать любой шторм, который раздует Уинстон.
– Я не понимал этого, доктор Гомес, – голос Уинстона лишен обычной бравады. Впервые я чувствую, что он действительно понимает.
– Ей надо некоторое время побыть вне дома. Только тогда она отдохнет так, как ей требуется.
– Конечно, доктор Гомес. Все, что нужно для выздоровления моей жены, она получит.
– Великолепно. Тогда я уверен в полном выздоровлении.
Доктор Гомес откланивается, и Уинстон неторопливо подходит к моей постели, волоча за собой кресло. Втиснувшись в эту изящную конструкцию, он тянется к моей руке.
– Ох, Котик, я так виноват.
– Дорогой мой Мопс, в чем ты виноват? Это же я бросаю тебя и детей на произвол судьбы, – поездки, которые я предпринимала в прошлом, были короткими. Это будет совсем другое путешествие.
– Боюсь, что это я так загнал тебя своими требованиями.
А, думаю я, он все же понимает. И при этом никогда не снижал своих запросов. Я крепко сжимаю его руки, но не отвечаю. Хотя я и не хочу признаваться в том, что он причина моего истощения, я не стану нагло лгать, отвергая его признание. Оно слишком тяжело мне досталось.
– Я присмотрю за детьми и окончательной отделкой дома на Сассекс-сквер. Ты занимайся только своим отдыхом, – говорит он.
Хотя я и ценю его инициативу, на самом деле трое детей большую часть времени будут в школе. Рэндольф определен в закрытую подготовительную школу в Сэндройде на несколько лет, а Диана с Сарой посещают среднюю школу в Ноттинг-хилл, и я очень хочу, чтобы они получили там широкое образование как я в Беркхэмстеде. Меня беспокоит Мэриголд, которой всего два года. Она легко простужается и подхватывает болезни, ее воспитывает наша новая няня, за которой надо будет присматривать.
– Даже за Дакадилли? – спрашиваю я, называя ее домашним прозвищем.
– Особенно за Дакадилли, – отвечает он с легкой улыбкой. – Мне нужно, чтобы рядом со мной был здоровый Котик. Чтобы ты была готова к надвигающимся политическим схваткам. Не говоря уже о том, что мне будет нужен твой совет, поскольку я принимаю новый пост министра по делам колоний.
Я улыбаюсь в ответ, но улыбка моя натянута. От меня не ускользнуло, что, желая мне выздоровления, он в то же время напоминает мне о моем долге. Перед ним.
Верно ли я поступила, присоединившись к Уинстону в Египте?
Почти два месяца я провела в отелях на побережье Франции в компании единственной горничной, Бесси. Это успокоило мои нервы и разум и под конец, глядя в зеркало, я начала видеть не ту вымотанную, с серой кожей особу, в которую я превратилась, а здоровую тридцатишестилетнюю женщину с явно живым взглядом. Хотелось бы верить, что деньги, которые мы наскребли на этот отдых, были потрачены не зря.
Я переживала, что будет, когда мои спокойные дни окончатся, после того как получила от Уинстона письмо с просьбой присоединиться к нему в Каире на конференцию по Ближнему Востоку, где будут обсуждаться вопросы, важные для интересов Британии в этом регионе, а также решены послевоенные политические вопросы. Некоторое время я не отвечала, просто обдумывала приглашение. Когда я сочла, что достаточно окрепла, чтобы отправиться в путь, я составила план поездки в Египет. Жажда солнца и любопытство по поводу пирамид были слишком велики, а Уинстон пообещал долгий отдых. К тому же все будет за счет правительства, и потому финансовый груз оставшегося срока моего «лечения» не ляжет на наши плечи.
Он был ласков со мной с того момента, как мы поселились в роскошном отеле «Мена Хаус», где расположилась британская делегация. Пока готовили наши комнаты и распаковывали наши вещи, мы пили чай на веранде. Сквозь листья пальм, окружавших этот пышный отель, этот зеленый оазис в бескрайней пустыне, нам открывался эффектный вид на пирамиду Хеопса.
– Мопсу не хватало Котика, – тихо сказал Уинстон после того, как мы уделили должное внимание знаменитому строению. – И ее котятам тоже.