Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 20)
Я знаю от Уинстона и частично от Венеции, что премьер-министр ищет в женщинах обожания – не вызова – и предпочитает, чтобы его «леди» имели гибкую мораль. В прошлом он находил скучной мои довольно жесткие моральные позиции и зашел так далеко, чтобы назвать меня занудной за то, что я отвергла модельное платье, подаренное любовницей Эдуарда VII. Теперь по его тону я догадываюсь, что мой не по-женски громкий голос ранит его чувствительный слух.
Мне хочется броситься на него, но предостережение Марго звучит у меня в ушах. Неужели я действительно уничтожила остатки карьеры моего мужа? Я медлю, хотя мне не терпится разнести его за его предательство и шашни с Венецией в то время, когда молодые солдаты гибнут тысячами. «
Асквит заговаривает прежде, чем я успеваю подобрать слова.
– Я хотел бы, чтобы был другой путь, Клементина. Нам надо было показать стране этим решением, что мы едины.
Как смеет он намекать на то, что его вынудили уволить Уинстона! Я не буду увещевать его. Я ничего не говорю, заставляя его продолжать и дальше защищать свою шаткую позицию.
– Я понимаю, что сейчас это покажется слабым утешением, но я обещаю вам, Клементина. Я буду защищать Уинстона как смогу – в будущем – и он сыграет ту роль, для которой был рожден.
Хотя мне и приятно признание Асквитом потенциала Уинстона и его будущего величия, хотя я и сомневаюсь в его обещании защищать моего мужа, меня удивляет, как этот апатичный, самовлюбленный Асквит точно знает, как мной манипулировать. Я была уверена, что он совершенно не в курсе чувств и мотиваций других людей.
Но я ошибалась. Он знает, что я сделаю все, чтобы защитить мужа. Даже если это означает на время замолчать.
Глава семнадцатая
– Думаешь, они тебе пригодятся? – говорю я, стараясь не показывать раздражения, передавая Уинстону коробку красок и кистей из коллекции Гуни, которыми иногда пользуются и дети. Стараюсь, чтобы краски не попали мне на платье. Сейчас с деньгами у нас туго, и мои платья должны держаться, даже самые простые.
– Они совершенно провалили всю войну. Почти шесть месяцев я был вынужден сидеть без дела долгими нудными днями, – он обводит рукой живописные покатые холмы Суррея вокруг нас, – в то время как эти бездари в Лондоне губят все шансы одержать победу. Стоит только подумать о стольких погибших из-за их апломба и тупости.
– Уинстон, ты меня слышал? – прерываю я его ядовитые излияния. Я все еще стою с протянутой рукой. На сей раз я даже не пытаюсь скрывать своего раздражения. Я слышала эту тираду уже тысячи раз, и, хотя полностью с ним согласна, я не могу больше этого слышать. Если позволить ему и дальше так самовыражаться, это лишь сильнее озлобит его.
– Слышал, слышал, – ворчит он, даже не пытаясь извиниться. В последнее время он стал так мрачен. Он относится к своей депрессии так, словно она что-то отдельное от него. Но я уверена, что это его инстинктивная реакция на свое отлучение от власти.
Но Уинстон еще не выплеснул всей своей горечи. Он практически кричит:
– Ты действительно считаешь, что какая-то мазня вернет этих солдат?
Я упираю свободную руку в бок и отвечаю таким же тоном:
– А ты считаешь нормальным разговаривать с женой в таком тоне? Я не твоя подчиненная, Уинстон, – мне не нравится этот громкий голос и тираническая манера, с которой он начал разговаривать с нашими слугами и, будучи на службе, с теми, кто был ему подотчетен, хотя там у меня контроля не было. Однако
Глаза его округляются, когда он осознает последствия своих слов.
– Прости, Клемми. Просто заголовки меня добили, – он тянется к коробке с красками, говоря: – Давай. Посмотрим, какой хаос я с ними устрою.
Поначалу мягкие летние дни в пасторальном ландшафте вокруг Хоу Фарм в Хаскомбе близ Годэлминга в Суррее стали бальзамом для уязвленной гордости Уинстона, особенно когда к нам регулярно стала наезжать недавно помолвленная Нелли, порой со своим женихом Бертрамом Ромилли, довольно спокойным парнем из заслуженной военной семьи. Вместе с Гуни и нашей стайкой детей мы днем бродили по окрестным лесам и ужинали любимыми блюдами в живописном каменном особняке XV века. Но покой Хоу Фарм оказался недолговечным.
Через несколько недель я застала Уинстона мрачно сидящим за рабочим столом вместо того, чтобы гулять с детьми, которые в последнее время его задергали, особенно Рэндольф со своими подначками и капризами. Хотя Уинстон все еще входит в кабинет и военный совет, он остался не у дел, и его новое положение канцлера герцогства Ланкастер, пустая роль для изгнанных политиков, ничего от него не требует, и ему невыносимо изгнание из сердцевины власти в критический момент истории страны. Хуже не придумаешь кары человеку, который считает себя жизненно важным для государства. Когда я вижу его тупой взгляд и вялое выражение лица, мне кажется, что он тоскует по утрате части самого себя.
Кисти и краски развлекали его. Я упросила нашего друга Джона Лавери[48], талантливого портретиста и пейзажиста, и его жену Хейзел, которая сама великолепная художница, давать Уинстону уроки и направлять его начинания. А когда его интерес начал угасать, я предложила мужу другое развлечение в виде поездок в национальную галерею для художественного вдохновения. Однако вал негативных заголовков по поводу неумелых военных решений нового коалиционного правительства сводит на нет все его удовольствие от холстов, и люди, которых мы считали друзьями, покинули нас – даже Вайолет сразу же отказывается от Уинстона навсегда и заключает помолвку с сэром Морисом Бонэм-Картером. Вскоре я понимаю, что ничто не облегчит страданий моего мужа кроме возвращения к деятельности. И если политика больше не может быть его путем, я найду ему другой.
С бокалами в руках мы сидим перед камином в лондонском доме Гуни и Джека, где мы сейчас остановились ради экономии средств обеих семей. Всегда чувствительная к чужому настроению Гуни занялась укладыванием детей, понимая, что нам с Уинстоном надо побыть наедине. Его настроение после возвращения из парламента сегодня мрачнее некуда.
– Я исключен из реорганизованного военного совета, – говорит он, глядя в огонь.
Новость не удивляет меня. Его место в прежнем военном кабинете было наследием его лорд-адмиральства и пост его был чисто формальным. В результате я предчувствовала, что надежды Уинстона на включение в новый военный кабинет слишком призрачны в свете Дарданелл и не стала поощрять разговоров по поводу его деятельности. Я пришла к убеждению, что время и заслуживающая внимания деятельность вне правительства – единственный способ очистить его подорванную репутацию. Но Уинстон, как всегда нетерпеливый, не желает играть в долгие игры.
Я сочувственно киваю.
– Это неприятно, Мопс. Но могут быть другие способы восстановить твое положение.
– Да неужели, Клементина? Ты думаешь, что я не все обдумал? – он резок со мной, и я замолкаю, замыкаясь в себе как раковина вокруг жемчужины. Я жду извинений, и они будут, я знаю, поскольку его нарастающее отчаяние часто выливается в такие вспышки, и извиняться ему тоже приходится часто.
– Котенок, мне так жаль. Эта чертова изоляция сводит меня с ума, – говорит он.
Я глубоко вздыхаю. У меня для него есть необычное предложение, которое, на самом деле, прорастает из семени, которое он сам посадил. До нынешнего момента я не допускала дискуссий по этому поводу, но я понимаю, что должна забыть о собственных нуждах и тревогах по поводу безопасности Уинстона, предлагая ему путь к надежде.
– Вообще, это твоя идея, о которой я наконец подумала.
– Что за идея? – его брови сходятся в растерянности – такое выражение я нечасто вижу на его лице. Его разум так быстр, что в тупик он заходит крайне редко.
– Пойти добровольцем на фронт, – я хочу говорить твердо и уверенно. Я не могу позволить моему голосу дрожать от скрываемого в душе страха.
– Ф… фронт? – заикается он лишь в минуты огромного волнения. Это от мыслей о том, что придется сражаться рядом с солдатами в мерзкой жиже окопов? Или он ошарашен тем – после того, как столько месяцев отгонял эту мысль, – что предложила ее я сама?
– Да, Мопс. Как обычно, ты был мудр в своих предложениях. – Я использую это слово,
– Пойти на фронт? Правда, Клемми?
– Я пришла к выводу, что это единственный способ спасти твою репутацию и вернуться во власть. Политика тебя туда не вернет.
– Через сражения на передовой?
– Да, – немедленно отвечаю я, хотя угроза ранения или смерти пугают меня.
Он встает и начинает расхаживать по комнате, попыхивая сигарой.
– Может получиться, Клемми. Это покажет и премьер-министру, и народу, что если мне не дали командовать войной издалека, то я готов сражаться вместе с солдатами в окопах. Что моя преданность стране непоколебима.