Марго Ромашка – Разводись красиво (страница 3)

– Выбор за мной, – повторила я его слова, пробуя их на вкус.

– Абсолютно, – отозвался он, не оборачиваясь.

Я вздохнула. Кажется, сегодняшний день снова выходил из-под контроля.

Глава 6.

Я стояла посреди гостиной и чувствовала, как тишина давит на плечи. За окном ветер качал верхушки деревьев, где-то наверху разговаривала по телефону Ника, а передо мной по-прежнему был он. Роман. Ждал ответа с таким спокойствием, словно речь шла о выборе марки кофе, а не о моей жизни.

– Хорошо, – выдохнула я. – Я согласна.

Он обернулся. На губах – едва заметная улыбка. Не торжествующая, нет. Скорее удовлетворённая. Так улыбаются люди, которые привыкли получать ответ «да», но именно это «да» оказалось для них чуть важнее остальных.

– Отлично, – сказал он. – Тогда завтра в восемь. Адрес скину сообщением.

Я ушла из особняка в странном состоянии. Реальность слегка покачивалась, как картинка в старом телевизоре. Я – сорокадвухлетняя мать двоих детей, женщина с треснувшим браком и кругами под глазами – только что согласилась на ужин с мужчиной, который покупает особняки как булочки. Что я творю?

Вечером, оставшись одна на кухне, я позвонила маме. Попросила забрать мальчиков завтра с ночёвкой. Она, конечно, спросила зачем. Я соврала что-то про срочную сделку в другом конце города. Мама не поверила – она всегда чувствует ложь, – но промолчала. Только вздохнула в трубку и сказала: «Оленька, береги себя».

Утром я собиралась на работу как обычно: кофе, бутерброды детям, поиск второго носка Мити под диваном. Но в затылке весь день пульсировала мысль: «Сегодня. В восемь». Я дважды перепроверила сообщение от Романа. Название ресторана, адрес. Всё по-деловому, без смайликов и лишних слов. И всё равно это было самое волнительное сообщение в моём телефоне за последние лет десять.

В шесть вечера я заперлась в ванной. Достала из шкафа платье, которое не надевала года два. Слишком нарядное, слишком открытое, слишком… не для школьных собраний и не для походов в супермаркет. Тёмно-синее, в мелкую серебряную нить. Я влезла в него, задержав дыхание. Сидит. Чуть теснее, чем раньше, но сидит. Из зеркала на меня смотрела женщина с рыжими кудрями и серыми глазами, в которых тлел давно забытый огонёк.

Я подкрасила ресницы, тронула губы помадой, которую покупала полгода назад «на выход», но выхода так и не случилось. Достала туфли на каблуке. Покачнулась, привыкая. Отвыкла.

В такси я ехала молча, глядя в окно на проплывающий город. Телефон мигал уведомлениями от мужа: «Где дети?», «Почему ты не отвечаешь?», «Я же просил купить стиральный порошок». Я отключила звук и убрала мобильник в сумочку.

Ресторан оказался именно таким, как описывал Роман: терраса над водой, плетёные кресла, свечи в стеклянных шарах и запах моря – или того, что в городе за него выдавали. Я вошла, чувствуя себя самозванкой. Огляделась.

Он сидел за столиком у края террасы. Заметил меня сразу. Поднялся. И в его глазах мелькнуло что-то, отчего я забыла, как дышать. Не удивление. Не вежливый интерес. Нет. Что-то более глубокое и тёплое.

– Вы пришли, – сказал он.

– Как видите.

– Честно говоря, – он отодвинул для меня стул, – я не был уверен до конца. Думал, передумаете.

– Я почти передумала, – призналась я, садясь. – Раз десять.

– Но пришли.

– Но пришла.

Он улыбнулся широко, открыто, без своей обычной сдержанной усмешки. И от этой улыбки его лицо стало совсем другим. Моложе. Проще.

– Тогда предлагаю начать с шампанского, – сказал он, подзывая официанта. – У меня такое чувство, что нам обоим есть что отметить.

Я хотела возразить – мол, какое шампанское, у меня завтра работа, у меня дети, у меня жизнь трещит по швам. Но вместо этого кивнула. Потому что он был прав. Нам действительно было что отметить. Например, то, что я всё-таки пришла.

Глава 7.

Шампанское оказалось ледяным и колючим – именно таким, какое нужно, чтобы привести мысли в порядок. Я сделала глоток, чувствуя, как пузырьки лопаются на языке, и посмотрела на Романа поверх бокала. Он не отводил взгляда. И это сбивало с толку. Я отвыкла, чтобы на меня так смотрели. Не оценивающе, не с упрёком, не с пьяной претензией. А просто – с интересом.

– Можно вопрос? – спросила я, ставя бокал на белую скатерть.

– Валяйте.

– Зачем вы всё это делаете?

Он чуть склонил голову. В свечном свете его лицо казалось вырезанным из тени и золота – резкие скулы, мягкая щетина, тёмные глаза, в которых плясали огоньки.

– «Всё» – это что именно?

– Вот это, – я обвела рукой столик, террасу, воду за перилами, его самого. – Ресторан, шампанское. Разговоры. Я для вас никто. Случайная женщина, которая испортила вам рубашку. Вы не обязаны меня спасать.

Он помолчал. Покрутил свой бокал, глядя, как шампанское оставляет маслянистые дорожки на стекле.

– Когда мне было пятнадцать, мои родители чуть не развелись, – сказал он негромко. – Я не должен был знать. Они скрывали как могли. Но у меня были уши и глаза. Я видел мать. Как она сидит на кухне ночью, думая, что все спят. Как смотрит в одну точку. Как вздрагивает, когда отец повышает голос.

Я замерла. Роман говорил без пафоса, без желания разжалобить. Просто – как есть. Словно перебирал старые фотографии, которые давно пора было кому-то показать.

– Они не развелись в итоге, – продолжил он. – Перетерпели, пережили. До сих пор вместе. Но я запомнил её лицо в те недели. И ещё я запомнил, что ей не с кем было поговорить. Совсем. Подруги не знали, родня не знала. Она таскала это в себе. И я тогда подумал, что если когда-нибудь увижу женщину с таким же лицом, я хотя бы спрошу, не надо ли ей куда-нибудь сходить.

Он замолчал. Я молчала тоже. В горле стоял ком. Не от жалости к себе – от неожиданного, острого узнавания. Его мать. Моя мать. Я сама. Сколько женщин точно так же сидят ночью на кухне и смотрят в одну точку? Сколько из них никто ни разу не спросил: «Может, тебе надо развеяться?»

– Значит, у меня такое лицо? – тихо спросила я.

– Да, – просто ответил он. – Вчера утром, когда вы облили меня кофе, у вас было лицо человека, которому только что всадили нож под ребро. А сегодня лицо человека, который ещё не вытащил этот нож, но уже решил, что справится.

У меня дрогнули губы. Не знаю, что это было – попытка улыбнуться или сдержать слёзы. Я опустила глаза к своим рукам, лежащим на скатерти. Пальцы сжимали салфетку, комкая белый лён.

И тогда он сделал это. Протянул руку через стол – медленно, давая мне время отстраниться, – и накрыл мои пальцы своей ладонью. Тёплой. Сухой. Большой. Поднёс к губам и поцеловал костяшки. Не сжатые в кулак, а каждую – по отдельности. Сначала указательный, потом средний, потом безымянный, на котором ещё тускло поблёскивало обручальное кольцо.

Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым. Но внутри у меня что-то треснуло. Как трескается лёд в конце долгой зимы.

Глава 8.

Я замерла. Его губы всё ещё касались моих пальцев, на которых холодело кольцо, купленное Витей в ломбарде десять лет назад, когда мы ещё верили, что справимся со всем. А теперь чужой мужчина целовал мои костяшки, и я не могла отнять руку. Не хотела. Это было первое прикосновение за долгое время, в котором не было ни требования, ни упрёка, ни привычки. Только тепло.

Я почувствовала, как к щекам приливает краска. Горячо, стремительно – так, будто мне снова двадцать и я не умею скрывать смущение.

– Что… что вы делаете? – выдохнула я, заикаясь на каждом слове. Голос дрогнул и куда-то провалился.

Он не выпустил мою руку. Только поднял глаза – и в них, при свете свечей, плясали те самые огоньки, от которых у меня внутри всё переворачивалось.

– Не знаю, – ответил он и пожал плечами с той же невозмутимостью, с какой покупал особняк. Уголок губ дрогнул в ухмылке – мягкой, тёплой, без тени насмешки. Большой палец медленно гладил мои костяшки, выписывая круги, от которых у меня бежали мурашки куда-то под рукав платья. – Возможно, мне просто хотелось вас порадовать.

– Порадовать? – я нервно усмехнулась. – Целуя руки?

– Ну да. Когда вам в последний раз целовали руки?

Я открыла рот и закрыла. Вопрос повис в воздухе. И ответ был… никогда. Витя не целовал мне руки. Он вообще редко целовал меня после того, как родился Митя. В щёку на бегу, в макушку, когда я болела, – и то по привычке. А вот так, сидя напротив, глядя в глаза, – никогда.

Роман понял всё без слов. И кивнул – не мне, скорее себе.

– Расскажите мне о себе, – попросил он, отпуская мою руку, но не отстраняясь. – Что-нибудь простое. Какое у вас хобби?

– Хобби? – я заморгала. – У меня двое детей, ипотека, работа и муж, который… – я осеклась. – Простите. Это не то, о чём говорят в ресторане.

– Именно то, – спокойно возразил он. – Но всё-таки – хобби. То, что вы делаете только для себя.

Я задумалась. И вдруг осознала, что понятия не имею, что ответить. Когда я в последний раз делала что-то только для себя? Не для детей, не для мужа, не для дома? Даже поход в парикмахерскую превращался в логистическую операцию, а не в удовольствие.

– Раньше я коллекционировала открытки, – сказала я неуверенно. – Смешные такие, винтажные. С видами городов, где никогда не была. Ещё в студенчестве. У меня целая коробка где-то на антресолях.

– Открытки, – повторил он, пробуя слово на вкус. – Это мило. И очень в вашем духе.