Марго Ромашка – Опера моря (страница 7)

– Мои родители, – говорит он тихо. – Мама играла в театре. Отец рыбачил. Когда я был маленький, она часто брала меня с собой на выступления. Я засыпал за кулисами под шёпот зрителей и запах пыльных кулис. А утром отец будил меня затемно, тащил в лодку, и мы выходили в море встречать рассвет. Он говорил: «Море, Дилан, оно не кормит тех, кто его не уважает». А она смеялась и говорила: «Он у тебя вырастет либо моряком, либо клоуном». – Уголок его губ дёргается в горькой усмешке. – Вырос моряком.

Он забирает фотографию, бережно, почти благоговейно, прячет обратно в карман.

– Я знаю, каково это – остаться без дома, Вивиан. Без корней. Без людей, которые делают тебя тем, кто ты есть. Твои родители... они пьют, кричат, не замечают тебя. Но они живы. Это... это то, чего у меня уже никогда не будет.

Он замолкает, глядя на море. В темноте оно казалось бескрайним, чёрным, дышащим.

– Думаю тебе уже разболтали, почему я ищу кракена? – спросил он вдруг. – Не буду повторяться. – Он касается груди, там, где сердце и поворачивается ко мне, в его глазах горел тот самый холодный огонь, от которого невозможно было отвести взгляд.

– Я искал смерти, Вивиан. Честно. Каждый раз, выходя в море, я надеялся, что он найдёт меня. Что я наконец встречусь с родителями. Но сейчас... – Он запинается, словно слова даются с трудом. – Сейчас, глядя на Лео, на Боба, на Гарри... я понимаю, что не имею права. Вы здесь из-за меня. Из-за моей одержимости. Вивиан, ты для «Конька» чужая, это не твоя головная боль. И я вытащу тебя… вас всех отсюда живыми, даже если это будет мне стоит жизни.

Это было самое длинное, что я слышу от него за всё время. И в этих словах столько боли, столько непрожитого горя, что у меня перехватывает горло. Я смотрю на него, на этого сильного, сломленного, безумного и прекрасного человека – и чувствовала, как что-то меняется внутри. Страх перед чудовищем остаётся, но к нему примешивается что-то новое. Не жалость – он бы её не принял. Восхищение? Возможно. И ещё что-то, чему я пока не могла подобрать названия.

– Вы не одиноки, капитан, – говорю я тихо, но твёрдо. – Мы все здесь. И мы не просто команда без корабля. Мы... мы семья теперь. Уродливая, собранная из обломков, но семья. И я... я не хочу, чтобы вы умирали.

Дилан смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. А потом, впервые за всё время, он дарит улыбку. Настоящая, тёплая улыбка, от которой вокруг его глаз собираются лучики морщин.

– Спасибо, Вивиан, – говорит он просто. – За кокос. И за эти слова.

Он поднимается, отряхивает песок с брюк.

– Иди спать. Завтра будет тяжелый день. А я пока подежурю. Хочу посмотреть, придёт ли он сегодня.

Я киваю, поднимаюсь с камня. Уходя в пещеру, где уже слышалось мирное посапывание Лео и негромкий храп Гарри, я позволяю себе оглянуться. Дилан стоит на берегу, высокий и прямой, лицом к морю. Луна, выглянувшая из-за туч, посеребрила его волосы и плечи, превратив в статую – памятник всем, кто ищет правду там, где остальные видят только безумие.

Возможно этот человек уже стал моей головной болью.

Глава 9.

Когда первые лучи солнца раскрасили небо в оттенки розового и золотого, Дилан всё ещё сидел на камне, но теперь его голова была опущена, а плечи расслаблены – он задремал, прислонившись спиной к скале, сжимая в руке раскрытый нож. Забытье моряка, готового проснуться от малейшего звука.

Я первой заметила это – тонкую полоску чего-то блестящего на песке у самой воды. Она тянулась от линии прибоя к тому месту, где ночью сидел капитан, и обрывалась в паре метров от него. Словно невидимая граница, которую существо не решилось пересечь.

– Капитан, – позвала я тихо, боясь разбудить его резко.

Дилан открыл глаза мгновенно, без той мутной пелены, что бывает после глубокого сна. Его взгляд сразу метнулся к моему лицу, потом к тому месту, куда я смотрела. Он поднялся, подошел к полоске, опустился на корточки.

– Слизь, – констатировал он, не прикасаясь. – Та же, что и тогда, в Утёсе. Светится в темноте. Он был здесь. Смотрел. Но не подошёл.

– Почему? – спросила я, подходя ближе. Странное вещество на песке казалось безобидным при свете дня – просто сероватая, чуть перламутровая дорожка.

Дилан обводит взглядом наше убежище – пещеру, догорающие угли костра, разбросанные кокосовые скорлупки.

– Не знаю. Может, огонь. Может, камни. А может… – он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то странное, почти нежное, – может, он боится не только меня.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент из пещеры показался заспанный Лео, а за ним остальные. Утро начиналось, и у нас была работа.

День выдался тяжёлым, но продуктивным. Мы совершили три ходки от пляжа к плато с источником, перетаскивая всё, что могло пригодиться: уцелевшие доски от «Конька», найденные на берегу пустые пластиковые бутылки, мотки верёвки, металлические обломки. Боб, обладавший недюжинной силой и спокойным характером, взял на себя организацию работ. Гарри и Жан рубили молодые деревья для каркаса будущего укрытия. Карлос, оказавшийся неплохим плотником, связывал их в прочные конструкции. Лео и я собирали сухой хворост и пальмовые листья для крыши.

Дилан почти всё время проводил на плато, изучая каждый камень, каждую расщелину. Он нашёл ещё несколько высеченных знаков – те же спирали с глазами, но также и новые символы: волны, перечёркнутые линией; фигуру человека с поднятыми руками; и один, особенно тревожный – изображение корабля, погружающегося в водоворот.

К вечеру у нас был готов каркас для трёх навесов, прислонённых к скальной стене за кольцом чёрных камней. Пальмовые листья, уложенные внахлёст, давали неплохую защиту от возможного дождя. В центре плато, у самого источника, мы сложили очаг из плоских камней. Место начинало обретать черты жилья.

– Если бы не всё это дерьмо с чудовищем, – замечает Гарри, отирая пот со лба, – я бы сказал, что это отличный курорт.

– Не каркай, – буркнул Жан, нервно оглядываясь на темнеющий лес.

Дилан, стоявший чуть поодаль и смотревший на закат, услышал их перепалку и усмехнулся. За день он немного расслабился – работа, видимо, отвлекала от мрачных мыслей. Или присутствие людей, которые не просто боятся, но и делают общее дело.

– Жан прав, Гарри, – говорит он, не оборачиваясь. – Здесь не место шуткам. Но и паниковать не стоит. Сегодня у нас есть крыша над головой, вода и еда. Завтра будет новый день. А пока…

Он поворачивается, и в его руке блестит металл – та самая фляга, которую Боб нашёл в аварийном наборе.

– У меня есть немного рома. Экономил для особого случая. Думаю, первая ночь в нашей новой крепости – достаточный повод.

Глаза команды загораются. Даже Жан перестаёт хмуриться. Мы расселись вокруг костра, разведённого в новом очаге, и Дилан, пуская флягу по кругу, отмеривает каждому по глотку, кроме Лео, тому разрешили пить только кокосовую воду. Когда очередь дошла до меня, я делаю маленький глоток – обжигающая сладость прокатывается по горлу, разнося по телу приятное тепло.

– За «Конька», – поднял воображаемый тост Боб. – Пусть ему спится на дне.

– За команду, – добавил Лео, и его голос дрогнул от непонятной гордости.

Все глянули на Дилана. Он держит флягу в руках, глядя на огонь. Пламя отражается в его синих глазах, танцуя, пытаясь глотать чёрные зрачки, оживляя каменное лицо. Мужчина тихо выдыхает.

– За тех, кто остался, – говорит он наконец. – И за тех, кто ждёт нас где-то там. – Он поднимает глаза к небу, усыпанному первыми звёздами. – Где бы они ни были.

Мы пьём молча. Каждый сейчас думает о своём. Я – о Розе, о её счастье в Таун-Роке, о родителях, которые, наверное, даже не заметили моего исчезновения. Боб – о том, как прожить завтрашний день. Лео – о матери, которую никогда не узнает по-настоящему. Гарри и Жан – о своих семьях, о которых почти не говорили. Карлос, молчаливый и сосредоточенный, просто смотрел на огонь.

И Дилан. Он думал о родителях, о деревне Утёс, о двадцати годах одиночества и поисков.

В наступающей ночи, когда я уже почти отправилась спать под новым навесом, мне начал слышаться скрежет. Сначала я подумала, что мне показалось, но стоило закрыть глаза и попытаться провалиться в объятия сна, как звук возвращался. Чуть нахмурившись, я встаю с расстеленной на земле куртки и вышла за пределы навеса. Полумесяц луны старался освещать мой путь, ныряя в отражение подошв на земле. Звук приводит меня к заросшей низине, и я останавливаюсь, не зная, что делать. Ступить туда – означало навлечь на себя неприятности, особенно когда ты одна.

«Лучше подождать утра и рассказать Дилану...» – Я уже разворачиваюсь назад, когда скрежет, теперь смешанный с шорохом, заставил заросли задрожать. В моих карманах не было ни единого оружия, единственное, что вообще могло сойти за него – подобранный мной гладкий камень, который я посчитала красивым.

Высокие кусты с широкими листьями снова качаются в диковинном танце – влево, вправо, пока не вздрагивают, раздавшись писком. За ним следует нечто полу-лысое размером едва достигающее моей щиколотки – существо выкатывается из-под кустов и ударяется о серый носок моей обуви. Его загнутый клюв раскрывается и из горла снова вырывается уже знакомый мне писк. Это был птенец какого-то крупного попугая, с ещё неоперившимся тельцем и крохотными ранками на крыльях.