Марго Ромашка – Опера моря (страница 8)

Глава 10.

Только тихий, жалобный писк птенца нарушал ночную тишину. Я замираю, глядя на это крошечное, дрожащее существо у своих ног. Его тельце, покрытое редким серым пухом, кажется таким беззащитным на фоне огромного, таящего угрозы леса. Крохотные ранки на крыльях – свежие, кровоточащие – явно были оставлены чьими-то когтями или клювом.

Птенец снова пискнул и попытался встать на когтистые лапки, но тут же заваливается на бок, смешно шлёпаясь назад. Он был ещё слишком мал, чтобы выжить один. Где-то в кронах деревьев, наверное, металась его мать, оглашая окрестности тревожными криками. Или… или уже не металась, став чьей-то добычей.

Я опускаюсь на корточки, протягивая руку. Птенец испуганно отшатывается, но сил на бегство у него не было. Его круглые, чёрные, как бусины, глаза смотрят на меня с таким жгучим страхом, ожидая от меня только удара, который прервёт его искорку жизни, что сердце само по себе сжалось.

– Тише, тише, маленький, – шепчу я, медленно, очень медленно приближая ладонь. – Я не обижу.

В этот момент за моей спиной раздаётся треск веток. Я резко оборачиваюсь, сжимая в руке бесполезный камень, быстро вытянутый из кармана. Из темноты выступает высокая фигура, и лунный свет посеребрил знакомые светлые волосы.

– Вивиан? – голос Дилана звучит встревоженно, но тихо. – Я услышал шум. Что ты здесь делаешь одна? Это опасно.

Он подходит ближе и замирает, завидев птенца. Его синие глаза расширяются от удивления, потом в них мелькнуло понимание.

– Попугай ара, – говорит он тихо, опускаясь на корточки рядом со мной. – Молодой совсем. Видимо, выпал из гнезда. Или его выбросили. На нём следы когтей; возможно, змея или хищная птица пыталась утащить, но не смогла.

Он осторожно, с неожиданной для его крупных рук нежностью, касается птенца. Тот пискнул, но не отшатнулся, словно чувствуя, что эти двуногие не желают ему зла.

– Выживет? – спрашиваю я, глядя, как Дилан осматривает ранки.

– Не знаю, – честно отвечает он. – Слишком мал. Но если не оставить здесь, то точно не выживет. Ночью на него нападут муравьи или крысы. Если они тут есть.

Он поднимает на меня взгляд, и в лунном свете его глаза кажутся почти серебряными.

– Ты хочешь забрать его?

Я теряюсь. В голове проносится одно: мы сами едва выживаем, у нас нет ни лекарств, ни нормальной еды для такого малыша. Но стоило мне снова посмотреть на птенца, на его дрожащее тельце и доверчиво распахнутые глаза, как все логические доводы рассыпались в прах.

– Да, – сказала я твердо. – Если мы оставим его здесь, он умрёт. А если заберём – у него есть шанс.

Дилан смотрит на меня долгую минуту. В его взгляде не было осуждения, скорее какое-то новое, изучающее выражение. Словно он видит меня впервые.

– Хорошо, – выдыхает он наконец. – Но ухаживать будешь сама. И учти, ночью его нужно будет кормить каждые два-три часа. А у нас нет ничего, кроме кокосового молока и размятых фруктов.

– Справлюсь, – отвечаю я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не только оттого, что капитан согласился, но и оттого, что в этой безумной, полной ужасов реальности появилось что-то маленькое, живое и требующее заботы.

Дилан осторожно, словно беря в руки величайшую драгоценность, подхватывает птенца. Тот пискнул, но тут же затихает, прижимаясь к тёплой ладони. Капитан протягивает его мне, и я приняла это тёплое, трепещущее тельце в свои руки. Сквозь пух чувствовалось, как бешено колотится крошечное сердечко.

– Пошли, – говорит Дилан, поднимаясь и протягивая мне руку, чтобы помочь встать. – Нужно сделать ему гнездо. У нас есть пара тряпок и пустая коробка из-под консервов, Боб не выбрасывал. Сгодится.

Мы вернулись в лагерь. Костер почти догорел, но угли все еще светились алым. Дилан подбросил несколько веток, пламя ожило, разгоняя темноту. Из-под навеса выглянул заспанный Лео.

– Что случилось? – Бормочет он, протирая глаза. Увидев птенца в моих руках, он моментально лишается остатков сна. – Ого! Это кто?

– Новый член команды, – усмехается Дилан, роясь в вещах. – По крайней мере, пока Вивиан его выходит.

Боб, разбуженный голосами, тоже выбрался наружу. Увидев птенца, он крякнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на умиление.

– Попугай ара, – определяет он также легко, как и Дилан. – Дорогие птицы. В городе за такого хорошие деньги дают. Только мелкий сильно. Выживет ли?

– Выживет, – говорю я с уверенностью, которую не чувствовала. – Обязательно выживет.

Дилан нашёл коробку, выстлал ее сухой травой и куском ткани. Я осторожно поместила туда птенца. Он жалобно пискнул, но, почувствовав мягкое и тёплое, затих, пытаясь уместиться поудобнее.

– Ему нужна вода, – говорит Дилан, протягивая мне половинку кокоса с остатками молока. – И еда. Боб, есть что-то, что можно размять в кашицу?

Кок порылся в своих запасах и извлек половинку манго, которую мы припасли на завтра.

– На, Вивиан. Разжуй немного и смешай с кокосовым молоком. Так птенцов кормят. Я видел в документалках.

Я последовала его совету, стараясь не думать о том, насколько это странно – жевать фрукт, чтобы накормить птицу. Смесь получилась жидковатой, но пахла сладко. Я окунула в нее палец и поднесла к клюву птенца. Тонкий, жалобный писк сменился активным тыканьем клювика в палец. Он ел! Крошечный, дрожащий комочек ел из моих рук.

– Смотрите, – прошептал Лео в восторге. – Ест!

Дилан стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал. В его глазах, обычно холодных и настороженных, теперь плескалось что-то теплое. Он смотрел то на птенца, то на меня, и в этом взгляде читалось нечто такое, отчего сердце начинало биться чуточку быстрее.

– Надо дать ему имя, – сказал Лео. – Если он останется с нами, у него должно быть имя.

– Какие имена дают попугаям? – задумался Боб. – Кеша? Арчи?

– Слишком просто, – покачала головой я, вытирая пальцы о траву. – Он особенный. Он выжил там, где должен был умереть.

– Счастливчик, – предложил Гарри, выползший из своего навеса на шум. – Кличка что надо.

– Башмак, – сказала я вдруг, и сама удивилась. Это было имя моего пса, который остался в Вестрвике. Которого я бросила, сбегая. Словно кусочек дома перекочевал сюда, в этого птенца.

Все посмотрели на меня с недоумением. Дилан приподнял бровь.

– Башмак? Почему Башмак?

– У моей собаки было такое имя, – пояснила я смущённо. – Он был рыжий и пушистый, как старый башмак. А этот... ну, посмотрите на его лапки. Похожи на маленькие башмачки.

Гарри фыркнул, Лео захихикал, но Боб одобрительно кивнул. А Дилан, глядя на птенца, который уже задремал, насытившись, чуть заметно улыбнулся.

– Башмак, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Пусть будет Башмак. Добро пожаловать в команду, малыш.

Мы ещё немного постояли у костра, глядя на спящего птенца. Ночь была тихой, море – спокойным. Никаких следов слизи, никаких странных звуков. Словно чудовище, насытившись наблюдением, ушло в свои глубины, оставив нас в покое.

– Идите спать, – сказал наконец Дилан. – Я подежурю. Вивиан, если Башмак проснется и запросит еды – зови. Я помогу.

Я кивнула, унося коробку с птенцом под свой навес. Лео улёгся рядом, всё ещё поглядывая на нового члена команды с любопытством. Остальные разбрелись по своим местам.

Глава 11.

Я нашла Дилана на дереве. Тот сидел на толстой витиеватой ветке, свесив ноги, с небольшой царапиной на рукаве и смотрел на осколок неба через шуршащую листву. Солнце золотило волосы, утопая линиями в глазах.

«Красивый.» – Подумалось как-то само собой и я мотнула головой, прогоняя мысль. Из-за стресса в голову могло лезть всё, что только угодно.

– Ты рано проснулась. – Дилан посмотрел на меня, видимо устав от молчания. Он прищурился и, держась ладонью за кору, чуть наклонился. – Как Башмак?

– А... Хорошо, я его уже покормила утром. – Неосознанно я сделала шаг ближе. – Вы давно здесь сидите?

Дилан усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи, скорее усталое принятие того факта, что его привычка сидеть на высоте и смотреть вдаль теперь стала частью нашего общего быта.

– С рассвета, – ответил он, чуть отодвигаясь, освобождая место на ветке рядом с собой. – Забирайся, если хочешь. Вид отсюда открывается... необычный.

Я поколебалась секунду, оценивая высоту и свои способности, но потом ухватилась за ближайший сук и, с помощью протянутой руки Дилана, взобралась на ветку. Сидеть рядом с ним на дереве посреди джунглей было до невозможности странно. От него пахло костром, морем и чем-то ещё – тем особенным запахом, который появляется у людей, долго живущих под открытым небом.

– Расскажите мне про Утёс, – попросила я, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуя на его лице подвижные узоры.

Дилан замер. Я почувствовала, как напряглись мышцы его плеча, касавшегося моего. Но он не отстранился. Долгое молчание повисло между нами, заполненное птичьими трелями и шелестом листвы.

– Там пахло водорослями и выпечкой, – начал он наконец, и голос его звучал иначе – мягче, словно он говорил не со мной, а с призраками прошлого. – Мама пекла хлеб по утрам. Отец всегда ворчал, что запах отбивает у рыбы желание ловиться, но сам съедал полбуханки, едва остынет. Дома были деревянные, разноцветные. Наш синий, с белыми ставнями. Мама говорила, что это цвет моря и пены, и что он приносит удачу.