Marget – Мост через пустоту (страница 2)

— Лёв, - сил спорить у директора почти не оставалось. Её голос стал мягким. - Ты подумай. Я очень хорошо к тебе отношусь. Ты дорог, важен и я готова всегда тебе помочь. Но ты обижаешь и меня, и друзей…

— Если можете помочь, помогите? На учёт в ментовку я бы не хотел… я виноват, что спалились, понимаю. Простите.

— Я помогу… Но может ты поделишься, что с тобой происходит? К чему такие изменения?

— Вы говорили, что хотели бы чтобы я был спокоен, переключался. Компания это позволяет. Я стараюсь жить без мамы и папы. Они всегда обнимали меня и целовали, когда возвращались с работы или когда возвращался из пансиона я. Мы могли сидеть после маминой смены целый час и разговаривать о жизни. Теперь этого нет. И это… не просто.

— Я понимаю, но… это — пить в парке — разве в этом выход? Твои родители дали тебе столько тепла… а ты его пропиваешь с кем попало? И от друзей, которые это тепло готовы дать, отказываешься?

— Я не отказываюсь, они многие меня не понимают. Ира особенно. Лука тоже, но… с ним всё хорошо так-то. С Яном вообще хорошо. Он не лезет. Знаете, Вы хотели, чтобы я был спокоен, я спокоен, но снова не так?

— Не так…

— А что конкретно? То, что я не как Вы? - заявил Лев.

— А что я?

— Ну переключились, и у Вас всё уже хорошо.

— Ты уверен?

— Да, уверен. Вы улыбаетесь всегда последнее время… а я не могу так просто улыбаться, мне компания нужна, чтобы переключаться, иначе я не могу. Странно, что Вам это тяжело понять. — голос был холодным и каждое слово звучало почти как обвинение.

— Я могу понять, но… ты уверен, что сейчас должен был это говорить?

— А что я такого сказал? У нас бывали и не такие разговоры в том году…

— Ты реально считаешь, что я не вспоминаю дочь?

— Нет. Вспоминаете, но Вам уже не так грустно. Тем более, Вы в комнате даже убрали её фотку уже. А я хоть как-то пытаюсь найти способы двигаться дальше, но Вы осуждаете их.

— Я постараюсь решить вопрос с полицией. Ты можешь идти, Лев. — произнесла Елена, стараясь скрыть обиду и разочарование.

— Спасибо! До свидания!

Лев вышел из директорской. Как только парень закрыл дверь, он услышал, как Елена заплакала. Десятиклассник остановился и замер у двери, в моменте почувствовав на душе огромную тяжесть. Всхлипывания за стеной резали его по живому и вызывали чувство стыда. Мысль «уйти, сделать вид, что ничего не случилось и кто-то другой успокоит» смешивалась с воспоминаниями о том, как прошлой осенью Елена забрала его пьяного с поминок родителей и сидела рядом с ним в комнате, помогая заснуть. Помогла дойти, чтобы никто не увидел, отвечала на вопросы, пока он не отрубился. Он по началу очень смутно помнил тот вечер, но со временем картинка в голове стала ярче. Парень резко развернулся и не дав себе передумать толкнул дверь.

— Лев? Ты что-то забыл? — голос директора срывался.

Он не знал, что сказать, а просто стоял посреди кабинета, сжав кулаки, с опущенной головой.

— Я… — голос дрожал. Парень сделал шаг вперед к столу. — Елена Сергеевна… про фотографию… Это… я не должен был.

— Правда? — она вытерла щеку тыльной стороной ладони, не глядя на него. — А что ты должен был, Лёва?

— Не знаю… — Он мотнул головой, будто отгоняя навязчивую мысль. — Простите. Это было подло.

Она молча кивнула, взгляд всё ещё был где-то в стороне.

— Хотите воды? — выдавил Лев, чувствуя, как горит лицо.

— Да.

Он налил и протянул стакан. Рука чуть дрожала.

— Не плачьте, пожалуйста… — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я… мудак. Знаю.

Елена сделала глоток, поставила стакан. Пауза повисла тяжёлая и неловкая.

— Садись, — наконец тихо сказала она, указывая на стул.

Он медленно опустился, сгорбившись, уставившись в трещинку на паркете. Ещё один глубокий, сдавленный вздох.

— Мне просто… больно, — выдохнул он. Это прозвучало как признание. — И я вижу, что у вас получается… а у меня — нет. И злюсь. На всех. А с Вами я… не должен был так.

— Ты прав в одном, — начала Елена, её голос всё еще был влажным от слёз, но уже более твёрдым. — Я убрала фотографию Алисы с тумбочки. Ту, где мы с ней в дельфинарии. За пару дней до того, как её снова положили в больницу. В последний раз. Я убрала только воплощение на бумаге. Но я не убрала её из сердца. Я просто... научилась жить с этой дырой внутри. Иногда она жжёт, как сейчас. Иногда просто ноет. Но она всегда тут. А твои слова… приняли эту попытку выжить за предательство. Это очень больно.

Он молчал, глотая воздух. Горло сдавило, словно в тисках.

— Ну… — он резко дёрнул плечом. — У Вас… получается. А у меня — нет. И всё.

— Что «получается»?

— Жить! — выпалил он и сразу съёжился, будто испугался собственной резкости. — Не орать на всех. Не искать повод, чтобы врезаться кому-нибудь… или напиться. А то внутри… — Он замолчал, сжав челюсти.

— Пусто? — мягко подсказала Елена.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Я не сильная, — ответила она просто. — Я просто прожила это на несколько лет дольше. И у меня не было выбора — надо было работать, школу держать. Сила не в том, чтобы не чувствовать. А в том, чтобы найти, как нести это, не ломая других. Иногда получается. Иногда — как сейчас.

— А если не можешь нести? — голос сорвался на полуслове.

— Тогда… просят о помощи. Допускают других ближе. Ты же не даёшь. Ты взрываешься, как граната, и ранишь всех в радиусе. Включая меня. Это и есть твой выбор — отталкивать. Оставаться одному.

Он поднял на неё глаза — впервые за этот разговор по-настоящему. И Елена увидела не холод, а панический, животный страх.

— Они меня ненавидят, — выдавил Лев, и это прозвучало как приговор самому себе. — Ира… после всего, что я наговорил…

— Ненавидят? — Елена мягко перебила. — Ира на прошлой неделе приходила ко мне. Говорила о тебе.

Лев замер, в его взгляде мелькнуло непонимание, смешанное со слабой, едва теплящейся надеждой.

— Зачем ей… — пробормотал он, но уже без прежней желчи.

— Они по тебе скучают. И ты это знаешь. Выбор в том, чтобы позволить себе быть слабым. Иногда. Со мной. С ними. Ты же помнишь наши вечерние чаепития? Когда ты впервые после той аварии смог говорить о родителях не в слезах, а просто вспоминая, как мама выматывалась после суточных дежурств и всё равно пекла по воскресеньям блины.

— Помню… — голос сорвался в шёпот. — И чай с мятой, насыщенный... Вы его специально таким крепким делали, чтобы я прочувствовал аромат и вкус.—Лев был на грани, ещё мгновение — и слёзы хлынут. — Вы всё прощаете. А они… я же…

— Всё, Лёва, можно исправить, — её голос прозвучал по-матерински мягко, но в нём была не просто нежность, а уверенность.

Она встала, обошла стол и крепко обняла его сзади за плечи. Он замер, словно боялся пошевелиться, потом глухо, сдавленно вздохнул. В этом вздохе была вся накопленная тяжесть.

Долгая пауза повисла в кабинете. Лев вертел в пальцах край своей футболки.

— Вы… сейчас всё ещё на меня злитесь? — он спросил так тихо, что Елена еле расслышала.

Она посмотрела на этого колючего, несчастного мальчишку.

— Я обижена, — сказала она честно. — И мне больно. Но я не зла. Я рада, что мы наконец поговорили.

— И я. Мне очень стыдно… за то, что я вам сказал. Такое никогда больше не повторится. Клянусь.

Она не произнесла слово «простила». Просто ещё раз, чуть крепче, прижала его к себе.

— Всё будет хорошо, Лёва.

— Надеюсь… но мне, наверное, будет нужна Ваша помощь. Чтобы поговорить иногда.

— Конечно, я рядом. Ты же знаешь.

— Спасибо… — он замолчал, будто собираясь с мыслями. — Можно я кое-что спрошу?

— Можно.

— А та фотография Алисы… она в ящике стола. Да?

Елена на мгновение замерла, глядя в окно.