Маргерит Дюрас – Лошадки Тарквинии (страница 29)

— Я в это верю. Так любят, — не знаю, — море. И потом, может, тебе нужна именно такая, тяжело дающаяся любовь.

— Ты знаешь, я уже несколько лет думаю, что мог бы любить, например, совсем молоденькую девушку… Но, в то же время, я не в силах представить, что разлюблю ее, как-то без нее обойдусь… Это нет, никогда. Раньше я и помыслить не мог о другой женщине. Так что, видишь, вещи все же меняются. — Он говорил очень тихо, никто его слов не слышал.

— Но она знает об этом, она все знает. А почему именно молоденькую?

— Сам не знаю. Девушки не понимают, к чему стремиться, они хотят всего и не хотят ничего, им нужны крайности. Но любить девушку значит не любить никого, она исчезнет, изменится, превратившись в женщину. И все же я об этом иногда думаю. Это мой сон о цветных городах.

— Понимаю.

Джину опять стало видно за поворотом, она сбегала по склону, по-прежнему надменно посвистывая.

— Ох, я просто в бешенстве, — воскликнул Люди, — не пойду домой, пообедаю с вами в отеле, пусть оставит себе эти фаршированные помидоры.

— Ты же обожаешь фаршированные помидоры.

— Обожаю. Она так хорошо готовит, что превратила меня в мужчину, который за два часа до обеда уже думает, какие будут фаршированные помидоры.

Жак обогнал Диану и тоже пошел рядом с Люди. «Единственное, чего я не могу терпеть, — приговаривал он обычно, — это когда Люди хандрит!» Жара в горах достигла максимума. Все вокруг будто умерло. Лишь глухо шумели ударявшиеся о скалы волны да жужжали в ветвях земляничника пчелы. Пахло цветочным нектаром и дымом. Воздух был пропитан их смесью. Так пахла гигантская кухня сладостей.

— Пойдем обедать в отель, — сказал Жак, — хоть разок, Люди, поешь с нами. — Он вдруг обрадовался и, смеясь, побежал по склону. — Закажу кампари, чтобы к вашему приходу все было готово.

— Вот это да. Я так люблю Жака. — Люди немного помедлил. — А мне нравится идея пообедать с вами, Дианой и этим типом. Нет, конечно, она думает, что способна, — она бы очень этого хотела, — но она не может заменить мне друзей. А Жан, кстати, мне нравится, все больше и больше.

Саре не ответила. Люди повернулся к ней.

— А тебе?

— Нравится. — Она улыбнулась.

— Мне кажется, он в тебя немного влюблен.

— Ты что, разбираешься?

— Ты думаешь, я такой идиот? — смеясь, спросил он.

— Что ж, приятно.

— Что он в тебя влюблен?

— Да.

— Как бы мне хотелось, чтобы она была хоть чем-то на тебя похожа.

— Ты бы такого не вынес. Тебе было б еще труднее, чем Жаку.

— Разумеется, но радость и боль в чем-то схожи, страдания надо чередовать, иначе стареешь, тупеешь.

— Я тоже так думаю.

К ним приблизились Диана с Жаном. Диана слышала слова Люди о страдании.

— Легко рассуждать, — сказала она, — если бы все страдали лишь от того, что им хочется, это было б уже чересчур.

— Что с ней творится? — спросил Люди.

— Ей скучно, — сказала Сара. — Ты никогда не скучаешь?

— Иногда. Зимой. А летом — никогда.

Они подошли к отелю. Жак ждал под навесом, на стойке перед ним было шесть бокалов кампари. Малыш играл с детьми из отеля. Угрюмая домработница вперилась вдаль, погруженная в думы.

— Заказал один лишний, — сказал Жак, — Джина не хочет.

— Ничего страшного, — сказала Диана, — я выпью два.

— Она против аперитивов, — сказал Люди. — Вечно она против!

Сара подошла к ребенку, подняла на руки и расцеловала.

— Что вы здесь делаете? — спросила она домработницу.

— Жду вас. Дома он есть не желает, хочет к месье Люди.

— Очень жаль, — вставил Люди, — дома я не обедаю.

— В это время он должен спать, — воскликнула Сара.

— Ничего не попишешь, — сказала домработница, — он распсиховался, когда мы возвращались.

— Хочу поесть у Люди, — воскликнул малыш, — прямо сейчас!

— Давайте, идите, — сказал Люди. — Наплевать, сегодня меня там не будет, можете все сожрать. Когда она там обедает, остаются только пустые тарелки. Никогда не видел, чтобы еду вот так вот сметали, дочиста.

— Ну, — сказала домработница, — это уж слишком. Я и куска-то проглотить не могу, у меня нет аппетита.

— Я ни в чем вас не упрекаю, наоборот, мне даже приятно.

— Выпейте кампари, — сказала Сара, — а то вид у вас странный. Вам станет получше.

— Противный он, — сказала домработница, — но я выпью, чтобы взбодриться. Довел меня до белого каления на пляже, и это еще мало сказано.

— Он очень трудный, но не злой.

— Хотелось бы верить! О, как мне все это надоело! За аперитив спасибо. Чего с этим делать после обеда?

— А чего вы с этим хотите делать? Уложите спать, потом я вернусь. И будьте уже поласковее. — Она взяла малыша, поцеловала в макушку. Малыш отбивался и кричал, что голоден.

— Понимаете, — смиренно начала домработница, — для вас все совсем по-другому, он ваш, так что вам не понять.

— Да нет, мы все понимаем, — воскликнул Жак. — Но, даже если бы не понимали, что вы могли бы с этим поделать? Что с того, что он наш?

Домработница расплылась в улыбке, попрощалась и направилась к дому Люди.

— Видеть ее больше не могу, — сказала Диана.

— А мне она порой нравится, — сказал Люди, — например, сегодня. А бывают дни, когда она даже миленькая.

— Я все же к ней привязался, — сказал Жак, — не могу с собой совладать.

Под навесом было свежо. Они молча потягивали кампари. Диана и Жак выпили по три бокала, остальные — по два. Другие гости уже принялись за обед. Они все время заказывали обед последними, но им никто не пенял, поскольку аперитив лился рекой. Жан тоже заказал три бокала.

— Кампари начинает мне нравиться, — сказал он, — это даже забавно.

Он обращался к Саре. Только Диана это заметила. Кампари действовал очень быстро, к тому же они были голодными после прогулки. Напиток был освежающим, его пили, как воду, и все сразу становились бодрее и веселее.

— Пойду куплю сигарет, — сказала Сара, — а вы пока садитесь.

— Возьми мне две пачки, — попросил Жак.

Она ушла. Не успела она дойти до дороги, как к ней присоединился Жан. Он улыбался. Казалось, он несколько опьянел.

— Мне тоже нужны сигареты.

Дорога обжигала сквозь сандалии еще сильнее, чем в горах, где все же была слабая тень от земляничных деревьев. По бокам росли скудные олеандры, источавшие все тот же сладковатый аромат, от которого чуть мутило. Солнце было настолько слепящим, что они даже не могли взглянуть друг на друга. Видя лишь собственные запыленные ноги в сандалиях, они очень быстро шли в ярком сиянии белых стен и речных вод.

— Я не хотел, чтобы ты шла одна к бакалейщику, — смеясь, сказал он.

— Я боюсь, все это очень заметно.